Александр Матюхин – Дружище (страница 4)
Папа провернул замок и отступил в сторону, давая двери распахнуться. В тесный коридор хлынул поток людей. Их было много, они торопились, спотыкались, падали, наползали друг на друга, ползли, протягивали руки и продолжали, продолжали наперебой монотонно говорить.
– Посмотри, как я хороша! Дотронься до меня!
– Пойдём, мальчик, нам надо остаться наедине! Иногда я представляю, что кроме нас в мире никого нет.
– Вот! Альбом! Посмотри! Чувствуешь радость?
– Дайте его мне, дайте его мне!
Игнат увидел, что у папы из ушей торчат яркие оранжевые беруши.
В горле забулькало, слова рвались наружу. Захотелось кричать, орать с надрывом от испуга.
– Я знаю, что тебе нужно, мальчик. Я люблю всех детей на свете! Ваш запах!
– У тебя есть домашние животные? Ты когда-нибудь убивал кошек? Травил хомяков?
Мама тоже спешно засовывала беруши. Прикрыв веки, она бормотала молитвы, молитвы, молитвы.
Люди толкались в коридоре, наплывая на Игната многорукой, многоголовой, многоголосой массой. Шёпот смешался с повизгиванием. Завоняло мочой и потом. Где-то разбилась бутылка. Громко заскулил щенок.
Папа отлепился от стены и захлопнул входную дверь, отрезая вошедших от лестничного пролёта. В кухню ввалилась седая женщина с впалыми щеками и прыщавым лицом. Оказавшись ближе всех, она победно вскрикнула, в два шага оказалась возле Игната и крепко схватила его за голову тонкими согнутыми пальцами.
– Вы как карамельки! – зашипела она, улыбаясь. – Невинные карамельки с чистой душой! На палочке! Люблю вас.
Влажный холодный язык дотронулся до лица Игната и медленно, словно слизняк, прополз от скулы до носа.
Игнат дёрнулся, бросил на маму перепуганный взгляд. Мама лихорадочно трясла головой. Лицо у неё было белое-белое, как маска.
– Можно, милый, сущий на небесах, можно! – Бормотала мама.
И тогда Игнат открыл рот и позволил дурным словам подняться по горлу, цепляясь коготками, и вырваться наружу.
Голова женщины с сухим треском вжалась внутрь, словно смятая пустая алюминиевая банка. Вывалились глаза, рассыпались зубы, на лицо Игната брызнула кровь, вперемешку с чем-то зелёно-жёлтым. А затем вся эта толпа в коридоре начала изменяться. Тела корчились и ломались, сплетались между собой, разрывались, расползались на лоскуты и лохмотья. С треском вылезали кости, лопались головы, желудки, желчные пузыри. Кто-то захлебнулся криком. Кто-то успел удивлённо вскрикнуть. Выворачивались суставы, разлетались пальцы, зубы, волосы. Кухню наполнил густой смрадный запах. Игнат продолжал выплёвывать колючие слова, вернее они сами выбирались через его горло, больно царапая израненные губы, и бросались на людей.
Толпа отхлынула, поскальзываясь на крови, шлёпаясь на пол, постанывая и вскрикивая, но отступать было некуда.
В какой-то момент всё резко закончилось, и стало тихо. Коридор оказался заполнен мертвецами, и где-то там вдалеке, у входной двери, стоял отец, весь в крови, с выпученными глазами, с торчащими из ушей весёленькими оранжевыми берушами, и трясущимися руками пытался вставить в рот сигарету.
Игнат закрыл рот. Дурные слова вернулись в мешочек под подбородком, сытые и довольные. Горло перестало болеть почти сразу.
Где-то в кровавой мешанине коридора тихонько поскуливал испуганный щенок.
Мама положила руку Игнату на плечо.
– Ну вот и всё, – сказала она сухо. – Ремиссия.
Игнат не знал, что значит это слово. Ему хотелось сказать другое.
– Возьмём щенка? – попросил он, от долго молчания не узнав собственный голос. – Можно?
***
Они поужинали оладьями с мёдом. Игнату налили капучино, как взрослому, и он сначала аккуратно съел пенку, а потом выпил остальное – горьковатое и не очень-то вкусное.
Собирались быстро, спустились на улицу, в весеннюю прохладу. Воздух пропах дождём. Папа укладывал вещи в багажник, а мама, прикрыв глаза ладонью, смотрела на робкое жёлтое солнце, опускающееся за крыши домов. Игнат держал на руках крохотный комочек с красной от высохшей крови мордочкой. Беспородный щенок уже не скулил, но всё ещё боялся спускаться на землю.
– Что будет, если нас поймают? – спросил Игнат.
– Не поймают, никогда не ловили, – ответил папа и закрыл багажник. – Считай это городской магией. Всё, что происходит – магия!
– Но ведь один раз было, в том промышленном городке, да? Что-то такое было?..
– Садись в машину. У тебя на сегодня парк развлечений, сосиски в тесте, пицца, сладкая вата и цирк, – отчеканил папа. – А потом вернёмся домой. И никаких больше дурных разговоров до поры до времени.
– Я больше не чувствую боли в горле. Почему так?
Почему-то именно сейчас, на морозном влажном воздухе, в ещё не растворившейся тишине ночи, Игнату захотелось задать все вопросы.
– Ты наелся плохими мыслями всех тех людей. Ещё какое-то время не будешь ничего чувствовать. А потом дурные слова появятся, сначала немного, потом больше и больше, пока не скопятся у тебя… вот там, под подбородком.
– И тогда вы снова заклеите мне рот и привезете сюда?
– Садись в машину, – занервничала мама. – Надо ехать, малыш… Думаешь, нам легко?
Папа раздавил ботинком окурок, сел за руль. Заурчал двигатель и из радио вновь полилось что-то из ретро.
«И оставляют их умирать на белом, холодном окне»
– Я же не дурак, мама, – сказала Игнат. – Я вспоминаю какие-то моменты, они приходят в снах. Полгода назад, да? И перед майскими праздниками в прошлом году. И ещё душным летом как-то выезжали. Я со скотчем на губах, а слова, вот тут, под кадыком, раздирают, просятся наружу. Я видел, что делают эти слова. Я чудовище?
Казалось, мама сейчас заплачет.
– Ты дурачок, – пробормотала она и погладила его щёку. – Надо было не находить тебя в капусте. Запомни главное, малыш, мы – семья, а в семье не бывает чудовищ, чтобы ни происходило.
Папа сказал, высунув голову из окна:
– Поехали!
Игнат больше не стал задавать вопросов. Он забрался на заднее сиденье и подумал, что первым делом отправится на американские горки, где будет очень страшно, страшнее чем в чужой квартире. Но от этого страха были совсем другие ощущения.
Интересно, а чёртово колесо работает по ночам?
(И почему родители всегда уезжают из города ночью?)
На коленях заёрзал щенок. Надо бы отмыть как следует нового друга. Он ведь теперь тоже член семьи.
2. Незваный гость
«Внимание. Указом Президента Российской Федерации №089 от 22 апреля 20.. года учреждаются т.н. разведотряды ближнего направления (сокрщ. – РБН). В их обязанности входит пешая разведка территорий вокруг крупных/очищенных городов, таких как: Санкт-Петербург, Псков, Нижний Новгород, западня часть Москвы, Тюмень, Ярославль, Великий Новгород.
Задачи РБН: выявлять и уничтожать «незваных гостей» на второй и третьей стадии. Фиксировать очищенные территории и закреплять районы, пригодные для жизни и развития. Налаживать связь с центром, в т.ч. продовольственную, коммуникативную. Обнаруженных людей доставлять на карантин с последующей обработкой и внедрением в общество.
С «незваными гостями» первой стадии действовать согласно обстановке. По возможности – оставлять в живых и транспортировать в ближайшее концентрационное поселение.
Инструкции и составы РБН будут разосланы на участки в блоижайшие две недели.
Повторяю. Внимание. Указом Президента…»
Из радиосообщения Администрации Президента. Апрель 20… г.
Бельчонок проснулся, заскулил, тыкаясь влажным носом подмышку Игнату, и Игнат проснулся тоже.
С появлением щенка ночи стали беспокойные. Бельчонок ворочался, скулил, просил, чтобы его погладили или выпустили из комнаты – и Игнату приходилось выползать из теплой постели, успокаивать.
Мама сразу предупредила, что с щенками возни не меньше, чем с детьми. Мол, хочешь собаку, учись ответственности. Вот он и учился, через недосып и мальчишескую злость. Головой-то понимал, что сам ввязался в это дело, но эмоции сдержать не мог.
– Ну что опять? – подтащил Бельчонка к себе, потрепал между ушами.
Прошло уже три недели после того, как Бельчонок появился в их доме, а всё никак не привыкнуть. Щенок поскуливал жалостливо, будто ему приснился кошмар, несколько раз лизнул Игната в щеку шершавым языком.
А Игнату уже расхотелось спать. Он пялился то в потолок, то в стену, то разглядывал шевелящиеся занавески. За окном была ночь, прохладно и тихо.
Где-то за дверью скрипнули доски пола. В щель под дверью скользнул и тут же пропал размытый свет фонарика. Кто-то ходил по коридору, стараясь быть неслышимым. Возможно, это папа собирался к теплицам. Он обычно уходил до рассвета, а возвращался после обеда. Летом работа в теплицах занимала почти всё его время.
Иногда Игнат не видел папу по несколько дней. А когда всё же виделись, так хорошо и радостно было прижиматься к папиной небритой щеке, вдыхать запах пота и сигарет, слушать стук его сердца. Обычно немногословный папа мог рассказать какую-нибудь из своих длинных историй про старый мир, усадив Игната на табурет около себя. Игнат готов был слушать их часами – и запоминать. Это важно.
Например, ему очень нравилась история про самолёты, которые за час или два переносили человека из одного города в другой, из холодного севера к тёплому морю. Про море тоже рассказывал, кстати. О том, что Игнат в нём даже купался в два года. Ну, как купался… в те дни было холодно и дул ветер, море волновалось, тяжелые волны падали на берег, а густая серая пена шипела вокруг ног. Маленький Игнат, одетый в оранжевый жилетик с множеством застёжек и заклёпок, бегал по песку, ловил пену руками, а когда очередная волна шумно разбивалась неподалёку, радостно визжал и подпрыгивал от возбуждения. Доказательством было одно-единственное фото, что стояло на тумбочке у кровати в деревянной рамке. Остальные фотографии были «в цифре» (Игнат смутно догадывался, что это такое) и не сохранились.