Александр Матюхин – Черный Новый год (страница 8)

– Ты чего, пьяная?

– Бокал шампанского, всего-то! Демьян угостил. Советское, молдавского разлива. Ты когда последний раз пила шампанское?

Саша равнодушно отмахнулась. Рот наполнился винной терпкостью.

– Оно так выстрелило! – Злата Полозова замлела от удовольствия, поправила свои роскошные волосы. – Уже проверяла носочки?

Саша отрицательно мотнула головой и села на кушетку.

К поддельному камину были пришпилены два зеленых гольфа.

– Можно, можно я проверю твой?

– Валяй.

Полозова по очереди ощупала гольфы.

– У тебя ничего, – с сожалением констатировала она и тут же охнула: – У меня конфета!

Она извлекла фигурку Дедушки Мороза, счистила фольгу.

Жадно хрустнула шоколадом.

– Представляешь, Демьян сказал, что у меня стратегическое мышление. Что я мыслю категориями развития склада. Он сказал, что я лабильная.

Саша вспомнила ухмылку Котельникова, вязкую, как кисель, которым он приманивал предков.

– Я подозреваю, что меня повысят, – Злата вручила Саше половинку шоколадной фигурки. – Угощайся.

– Переведут в отдел логистики? – присвистнула Саша.

– Круче, – Полозова доверительно понизила голос, – Демьян сказал, что моя кандидатура рассматривается на роль Снегурочки.

– А мы разве не Снегурочки?

– Нет, глупенькая. Это только униформа. Настоящую Снегурочку Хозяин заберет с собой во внешний мир.

«Внешний мир», – посмаковала Саша заветные слова. Слова взрывались праздничным фейерверком, были слаще шоколада и пьянили лучше любого шампанского.

– Но… тебе ведь нравится в Сокровищнице?

Злата фыркнула:

– Всем нравится. Но надо расти. И я с детства мечтала прокатиться на оленях.

Завистливые дети получат по шее, – предостерегла себя Саша.

И зажмурилась, когда Злата вновь обняла ее.

Ночью Саше снилась елочка, увешанная частями человеческих тел. На гирляндах внутренностей крепились отсеченные кисти, ступни, носы и белокурые скальпы. Елочка кровоточила, и кровь капала в сугроб. А вокруг водили хоровод серые снеговики, щелкунчики с медвежьими капканами челюстей и облезлые, поеденные клещами белки.

Саша проснулась в поту, до утра лежала, пялясь на разноцветные каракули.

Пришла зима, и снег занес беседку по крышу.

Саша выкурила дневную сигарету, нервно вертя список. В нем значилась мягкая игрушка для Алены Арсеньевой. Саше опять придется побывать возле упаковочного цеха.

Она гадливо поморщилась.

Колокольчики предупредили, что перерыв заканчивается, и двери автоматически закрываются.

Как в метро, – подумала Саша.

До слез хотелось ощутить специфический аромат подземки. Бесцельно ездить от станции к станции в толпе обычных пассажиров.

Она потушила окурок и побрела в полутьму величественной Сокровищницы.

Начальство не восторгалось Сашиной работой. На неделе ее отругали за пассивность во время молитвы, а каминный носок пустовал с октября.

Секретарша как-то поведала ей о наказании для провинившихся сотрудников. Намекнула, зачем начальник охраны носит с собой березовые розги. Злата сказала, что это чушь, но розги долго преследовали Сашу в кошмарах.

Из бокового коридора вышла, соря снежком, пожилая женщина. Старшие должностные лица имели универсальные ключи, а женщина была главным товароведом. Ее звали Римма Липольц, милая, как бабушки с открыток, она неоднократно заступалась за коллег.

Товаровед заперла дверь и спрятала в карман шубки магнитную карточку. Саша догнала ее у макета мельницы.

– Здравствуйте, Римма Михайловна!

– Здравствуй, доченька. Видала, что на улице творится? Метель, буран. Студенец к нам раньше срока летит. Ты в отдел игрушек? И я туда же. Железную дорогу инспектировать. Загадали ее у нас.

Саша с облегчением присоединилась к женщине.

– Забот нынче непочатый край, – жаловалась Липольц. – Накануне всегда так. Писем – океан и маленькая речушка. Из одного Устюга тридцать тысяч. А есть еще Архангельск, Мурманск, Чунозеро, Лапландский филиал. И это не считая электронной почты. Ясно, что без Снегурочки Хозяин не справится, околеет в пути.

Саша вежливо поддакнула товароведу. Чем ближе они подходили к задней стене склада, тем холоднее становилось, и Boney M пели «Mary’s Boy Child» будто из-под толщи снега.

Кусочек льда откололся от потолка, упал на вертеп, прямо в колыбель с младенцем Иисусом.

– Ну-с, – Липольц склонилась над железной дорогой, – как здоровье, товарищ Чухчух?

Стараясь не обращать внимания на вход в цех, Саша подошла к стендам. Улыбнулась, сняв коробку. Ослик Иа был ее любимым персонажем. Такой же грустный и одинокий, как она сама.

Игрушечный поезд двинулся по рельсам, набирая скорость. Вспыхнули семафоры. Ожили шлагбаумы.

Саша прикоснулась к штрихкоду.

В кинотеатре ее мозга зажужжал проектор.

Она увидела крошечную девочку, прижимающую к себе ослика, потому что у всех на свете должны быть друзья. Она увидела, как крошечная девочка посасывает пуговичку глазика. И пуговичка, вот незадача, отрывается.

Ерунда, – подумала Саша, – мама пришьет ее обратно.

Она не сомневалась, что у крошечной девочки славная мама.

Где-то стучат колеса поезда, бормочет старушка…

Крошечная девочка (стой! – мысленно закричала Саша, – прекрати!) глотает пуговицу.

Мордашка крошечной девочки стремительно краснеет, а потом синеет.

Она издает ужасный свистящий звук и тянет ручки к горлу.

Крошечная девочка у…

Ми…

Саша выронила коробку.

– Что с тобой, доченька? – нахмурилась Римма Михайловна. – Ты белая, как пломбир!

– Малышка… задохнулась… то есть задохнется.

– А-а-а, – смекнула старушка. – Подарок-то меченый!

– Что? – Саша поддела посылку ногой.

– Угольный крестик, не заметила, что ли? Угольным крестиком помечают плохих детей.

– Как она может быть плохой? – завелась Саша. – Ей четыре года от силы!