Александр Матюхин – 25 трупов Страшной общаги (страница 37)
– Молодой человек, поезд идет в депо. Покиньте, пожалуйста, вагон.
Заморгав, Павлик очнулся. Мужчина вгляделся в него:
– Где я вас видел?
Вскочив, Павлик оттолкнул его и поспешил на выход.
Оказавшись в сыром бетонном переходе на «Новочеркасской», Павлик тяжело вздохнул:
– И куда идти?
Переход был темен и безлюден. Внимание Павлика привлекла сидящая вдалеке нищенка с младенцем на руках.
– Снова здрасте! – прошептал Павлик и пошел к ней.
Вот перед нищенкой остановилась невзрачная женщина с тяжелыми пакетами. Неловко пытаясь выудить одной рукой мелочь из кармана, женщина злилась, но почему-то не могла просто уйти.
Вдруг будто гром поразил Павлика. Вскрикнув, он что есть духу побежал в сторону нищенки и женщины с пакетами. Женщина неловко обернулась и, вглядываясь в полумрак, испуганно завизжала. Она рванула по переходу, крепко сжимая в руках пакеты.
Когда Павлик поравнялся с нищенкой, та сидела неподвижно и лишь злобно таращила темные глаза. Младенец на ее руках был замотан в грязные тряпки с ног до головы.
Неожиданно для себя самого Павлик склонился к нищенке и с силой потянул из ее рук младенца. Растерявшись, нищенка не успела ничего предпринять и лишь глазела, как Павлик разворачивает его.
С тихим шорохом тряпки с младенца осыпались на асфальт. Павлик ужаснулся: он держал в руках маленькую копию головы нищенки, только с более старым, морщинистым лицом. Голова была уродливым отростком, другой конец которого скрывался у нее под одеждой в районе сердца.
Вскрикнув, Павлик хотел отбросить мерзкий отросток, но не успел. Распахнув жуткую пасть, мелкая тварь оголила ряды острых зубов. Не дав Павлику опомниться, она вонзила зубы в его кисть. Отпив густой крови, тварь икнула, дернулась, но не отпустила. Довольно улыбаясь, нищенка поднялась и внезапно помчалась, увлекая Павлика за собой.
Павлик почувствовал, как с хрустом ломается его запястье. Закричав от боли и от осознания ошибки, он ударился головой об пол. Его тащили в сторону лестницы, ведущей из перехода. Сквозь обжигающую боль слышались хохот нищенки и рычание твари. Павлик дрыгал ногами, пытаясь вырваться. Его били об стены и об пол, пока Павлик не почувствовал, что больше не может сопротивляться.
Вдруг его отпустили. Над ним возникла уродливая маленькая голова. Взглянув в глаза Павлику, она хищно улыбнулась уголками губ. Через мгновение мощная челюсть впилась Павлику в нос и губы, вгрызаясь в плоть. Тогда Павлик умер.
Зина отстранилась от холодной бетонной стены перехода и проводила взглядом монстра, уносящего окровавленный, неподвижный труп Павлика.
Она знала, что эта личинка скоро умрет. Как жаль, что на прощание она решила полакомиться Павликом. В этот раз Зина никак не могла его спасти.
«Неуклюжая дура!» – От боли и отчаяния она осела на асфальт и закрыла потное лицо ладонями.
Проревевшись, Зина утерла нос подолом платья и тяжело поднялась на ноги:
– Не нужно было смотреть…
Дрожащими руками Зина вытащила из рюкзака ром-бабу и принялась механически жевать.
– Вот ведь неугомонный, – смахнув слезу со щеки, Зина нежно улыбнулась, вспоминая Павлика, и потрогала круглый живот.
Неожиданно толстуха упала на четвереньки и закричала. Ее лицо исказила мука, голова стала расти, рот расширяться.
Скрючившись, Зина изрыгнула младенца из своего громадного рта. Он шлепнулся на бетонный пол перехода и сразу пополз. Из груди младенца торчал маленький уродливый отросток, напоминавший копию его головы.
Зина выставила ладонь, намереваясь погладить младенца. Шевельнувшись, отросток потянулся вверх и распахнул пасть с острыми зубами. Осторожно убрав руку, Зина ласково прошептала:
– У-у-у, такой маленький и такой кровожадный!
Младенец глядел на Зину недружелюбно. Отросток опасно качнулся возле ее лица.
Зина поежилась:
– Будь счастлив. Я люблю тебя, ведь детей нужно любить любыми!
Тяжело поднявшись, она поплелась по ночному переходу, жуя пирожок с капустой.
На другом конце перехода показался высокий мужчина с чем-то продолговатым в руке. Он медленно и нетвердо шел по переходу. На его одежде блестели светоотражатели. Поравнявшись с тем местом, где погиб Павлик, дед Игнат упал на колени. Рассматривая полосы крови, старик трогал их руками и шептал:
– Ведь я чувствовал, чувствовал! Не уберег, старый болван!
Уткнув нос в рукав, старик зарыдал.
Вдруг он услышал шорох и странный писк. Поднявшись, дед Игнат огляделся и стал осторожно приближаться к ползущему младенцу. Чудовищный отросток на груди младенца оживился, чуя свежую плоть.
Не дойдя несколько шагов, дед Игнат поставил перед младенцем колонку и, поковырявшись в телефоне, подключил музыку. Из колонки грянул «Реквием» Моцарта.
Младенец исступленно заорал и начал корчиться. Отросток бессильно упал ему на грудь.
Вытащив из-за пазухи здоровенный нож, старик отсек отросток от тела младенца и бросил в сторону. Грудь ребенка залилась кровью.
– Утопить урода в речке! – В гневе дед Игнат грубо схватил младенца одной рукой.
Тот поглядел на него голубыми глазами и жалобно заплакал. Дед вздохнул:
– Надо же, мальчишка… все равно не будешь ты жить нормально!
Сморщившись, младенец чихнул и перестал плакать.
Расстегнув спецовку, старик бережно спрятал младенца, приговаривая:
– Ну-ну, тише! Нам нужно уходить, скоро придут наши, на зачистку. Я и так уже создал проблем, не убрал вовремя тело…
Издали послышался лай.
– Вот ведь, блин, – прошептал дед Игнат, наступив на отросток. – Еще одного убил. Совсем я что-то расчувствовался. Придется объясняться с комендантом, – он пнул отросток ногой и зажал рану на груди младенца платком. – Сам-то не хочет в общагу брать этих, а в город выпускает! – Оглядев переход, дед Игнат сердито замотал головой: – Мусор, мусор… кругом человеческий мусор! Мы гадим на улицах, гадим друг другу в души! – Дед нежно прижал к себе младенца и зашагал по переходу нетвердой походкой. – Она не виновата. Нет, не виновата, слышишь? – словно в бреду шептал старик. – Мы виноваты,
Наталья Волочаевская, Елена Щетинина
Дело пахнет никотином
Галина Петровна пахла изумительно. К вечеру редкий дождь размазал июльский жар пыльными кляксами по тротуару, и пьянящие ароматы шалфея и розмарина мешались теперь в дрожащих ноздрях Ивана Ивановича Трупоеда с острым запахом сырой земли, что добавляло букету Галины Петровны иронические нотки.
Кому как, а Ивану Ивановичу Трупоеду сейчас и в голову бы не пришло менять паспорт. Происхождение сей благородной фамилии ветвилось от прапрадеда – Валерьяна Михайловича Труповеда, профессора кафедры патологоанатомии Санкт-Петербургского университета, где тот обретался еще при Александре Третьем. Во время революции, благодаря бурной деятельности деда Ивана Ивановича, Петра Семеновича Трупоеда, чекиста и активного участника красного террора, буква «в» в фамилии разуплотнилась – совершенно в духе времени.
В детстве же, в школах, которые Иван Иванович менял болезненно часто, его дразнили, но всегда недолго. Смех резко стихал, когда маленький Ваня поедал живого, жирного, клубящегося в раскрытом рту дождевого червя на глазах у ошеломленного класса. Как правило, на следующий день Ваню переводили в другую школу. И снова – дразнилки, черви, иногда пригоршня тараканов из школьной столовой – и, как следствие, новый класс, новые лица – все сначала. Вскоре Ване это приелось, и он перестал бояться своей фамилии, привык к ней, как привыкают к носу-картошке, торчащим ушам или родинке на видном месте.
Когда же он узнал историю своего рода, то возгордился и даже поставил фотографию деда на туалетный столик. Именно с дагеротипом покойного Петра Семеновича он и советовался по поводу недельного меню.
Переулок, где жил Иван Иванович, заканчивался тупиком, там редко проезжали машины, а прохожих из окна цокольного этажа видно было только от бедра и ниже. Дом ожидал сноса, и жителей там почти не осталось. Так что выхлопные газы, пот и жареная картошка почти не нарушали органолептический парадиз благообразного и скромного старичка.
Бланкет из голени Галины Петровны – да будет пухом ей земля – уже час томился на медленном огне в медно-зеленом чугунке под негромко хрипящего из антикварной патефонной трубы «Севильского цирюльника».
Пока чугунок пыхтел, Иван Иванович успел сделать многое, за что не преминул себя похвалить, – петицию против строительства крематория подписал, Завадскому, черту осьминогому, ответил. А вот и нет – не ответил, спохватился он. Что-то его отвлекло. Сначала задумался, отчего женщины любят старого – старше его, Ивана Ивановича – обрюзгшего профессора, заросшего бородой чуть ли не до пят, а тот, не будь дураком, никому не отказывает, черт осьминогий. Еще и носом так поводит: «А-а-а, Мариванна, вы сегодня надушились „Весенним апокалипсисом“? Чую нотки черной смородины, мускуса и бездомных котов, ой, простите, водяной лилии. Великолепные духи!» – и Мариванна тает и погружается в пучину бороды. Неудивительно – с таким-то нюхом карьеру в токсикологии построить.
Потом его сбил с той мысли нехороший стук за стеной. Стук сам по себе был обычный – тук-тук-тук, тонкие гвозди заколачивали в дерево, но само его наличие возмутило Ивана Ивановича – чем дальше, тем больше чувствовал он себя владельцем трехэтажного особнячка. Старые соседи разъезжались, а новых не предвиделось – с чего бы им появиться? Квартира справа давно освободилась – и на тебе! Тук-тук-тук, скажите, пожалуйста! Гробы они там, что ли, сколачивают? Иван Иванович, громко шаркая стертыми до прозрачности подошвами тапок, подошел к стене, за которой стучали, и приложил к ней ухо. Стук прекратился. Ему показалось, что за слоями штукатурки с той стороны тоже кто-то приложил ухо к стене. А может, и не ухо.