Александр Марков – Ораторское искусство (страница 8)
Итак, для слушателей спектакль оратора – обычно не первый спектакль в их жизни. Они вспоминают и прежних ораторов, и прежний свой политический опыт. Преувеличения поэтому слушателям не кажутся неправдой – они знают, по каким законам примеры становятся ярче, а моральные уроки – действеннее. Сами слушатели уже могут объяснить, независимо от оратора, в чем неправ какой-то враг или какой-то соотечественник.
Ведь для оратора важнее всего создать особый строй общества, в котором люди не поддаются эмоциям, но знают, за какими эмоциями следуют какие события. Как мы знаем, что за дурными словами часто следует дурной поступок, а за хорошими словами – хороший поступок, хотя и не всегда (ведь бывают притворные лицемерные слова). Так аудитория Аристотеля знала, что за добрым расположением духа оратора и самой публики может следовать доброе положение дел и счастье в государстве. Задача риторики – чаще вводить публику в это доброе расположение, помещая добродетели в центр внимания и убеждая слушателей в политических закономерностях.
Разум различает правило и исключение, случайность и закономерность. Добродетель позволяет лучше понять, как закономерности превращаются в законы и как сама природа человека приветствует то счастье, которое дает правильно устроенное государство. Наконец, доброе расположение оратора, который может иметь дело с разными политиками и разными государственными устройствами, уберегает слушателей от поспешных обобщений, требуя иногда пересматривать дело, возвращаться к дискуссии и принимать совместными усилиями более взвешенное и тем самым более счастливое решение.
3
Гений политической системы
Цицерон
Марк Туллий Цицерон (106–43 гг. до н. э.) – великий оратор, политик и философ. Рассказать о нем в двух словах или даже в двух книгах трудно, поэтому перейдем сразу к тому, каким он мыслил оратора. Как адвокат-практик он всегда строил аргументацию не просто на преувеличениях, но на системных преувеличениях: если это злодей, то он наибольший из всех злодеев; если его не покарать, он станет дурным примером для многих поколений и весь мир погрузится во тьму зла. Если это человек, заслуживающий оправдания, то он не просто наделен талантами и добродетелями, но каждый из этих талантов и добродетелей вводит его в бессмертие, и потому он никак не может быть преступником.
Именно Цицерон стал первым говорить, что гений и злодейство – две вещи несовместные, имея в виду как бы богоподобие своих клиентов, что в вечности в конце концов должна оставаться и остается добродетель, а не порок. Выступая как адвокат, он мыслил как философ – все гибнет в воронке времени, но если человек наделен разумом и словом, а разум и слово стремятся сохранять прошлое, то что-то сохранится для вечности. Вечность готова принять наши достижения, она обступает нас со всех сторон, нужно только найти точную речевую формулу, чтобы передать ей наши достижения в дар.
Как политический оратор Цицерон обосновывал особое, мы бы сказали, гениальное устройство государства. В таком государстве не должно быть места какому-либо частному попранию общего интереса. Это государство, которое забирает у тебя всегда часть жизни, заставляет себе служить. И это служение благородно. Государство – механизм по производству благородства: высшего мужества, смелости и преданности. Поэтому любой человек, жадный, трусливый, злоупотребляющий властью, портит этот механизм.
Обличая пропретора Верреса за махинации с налогами и сенатора Катилину за попытку сговора за спиной сената, Цицерон видел в них настоящих врагов страны. Современные историки спорят, так ли уж Веррес нарушал тогдашние законы и точно ли Катилина был заговорщиком, а не предводителем одной из фракций. Но для Цицерона они вне сомнения – люди, пренебрегающие гражданскими обязанностями, гражданским единством. Они сначала перестали выполнять свои обязанности, а затем предали общее дело.
Для Цицерона все однозначно – либо ты неустанно занимаешься государственной и административной работой, либо, если совсем тебе это невмоготу, просишь об отпуске. Но и его заполняешь учеными занятиями и чтением книг. Цицерон здесь следовал стоической и эпикурейской философии одновременно – у стоиков он взял идею гражданского долга и исконной социальной природы человека, а у эпикурейцев – идею отдыха как лучшего удовольствия, чуждого помрачающих ум излишеств. Цицерон терпеть не мог Цезаря и его преемника Марка Антония – диктатура для него знаменовала продолжение гражданских войн, а значит, упадок искусств, отсутствие досуга. Цицерон мечтал о восстановлении республики и ораторских прений и поплатился жизнью за эту мечту.
Трактаты об ораторском искусстве Цицерон и писал на досуге. Досуг надо было заполнить учеными занятиями, чтением поэтов, изучением философов и ораторов. Но оказалось, что в Риме хороших ораторов было мало, даже поэтов было больше, не говоря о полководцах:
Я неоднократно присматривался к людям необыкновенным и одаренным необыкновенными способностями, и это навело меня на такой вопрос: почему среди всех наук и искусств красноречие выдвинуло меньше всего замечательных представителей? В самом деле, в какую сторону ни обратишь свое внимание и мысли, увидишь множество людей, отличившихся в любой отрасли знаний, и знаний не мелких, а, можно сказать, наиважнейших. Если судить о знаменитых людях с точки зрения пользы или величия их деяний, то кто не поставит, например, полководца выше оратора? А между тем, всякий согласится, что в одном нашем государстве мы можем указать превосходнейших военачальников чуть не бесчисленное множество, а выдающихся ораторов – едва несколько человек. Даже таких людей, которые своими мудрыми решениями способны вести и направлять государство, достаточно много выступило в наши дни, еще больше – на памяти наших отцов, и тем более – на памяти предков, тогда как хороших ораторов очень долго не было вовсе, а сносных – едва найдется по одному на каждое поколение. При этом не следует думать, что искусство красноречия уместнее сопоставлять с такими научными занятиями, которые требуют отвлеченного мышления и широкой начитанности, нежели с воинскими достоинствами полководца или рассудительностью хорошего сенатора: достаточно лишь посмотреть на такие науки, чтобы увидеть, как много ученых стяжало ими себе известность, и чтобы понять, как мало ораторов и в наши дни, да и во все времена.
Конечно, можно сказать, что римляне были такими хорошими практиками, что им не требовались ораторы, объясняющие общие правила любого ремесла в выразительной запоминающейся форме. Известен античный анекдот, который Цицерон передает во II книге трактата «Об ораторе»: как ритор Формион, последователь Аристотеля, начал в присутствии Ганнибала рисовать схемы со стрелками и кругами и подробно, рассудительно объяснять, как лучше всего воевать, как надо было воевать, как управлять войсками по всей науке. Ганнибал сказал, что видел много людей с признаками безумия, но чтобы человек был безумен от начала до конца, выжил из ума окончательно, такое он видит впервые. В присутствии великого полководца говорить о правилах военного дела! Сам Цицерон сравнивал с Формионом тех учителей риторики, которые обучают бесчисленным мелочным предписаниям, например разным стилям речи, забывая о главном – что оратор должен вызвать сразу благоприятное отношение публики, перед сколь бы большой аудиторией он ни выступал:
В самом деле, что может быть нахальнее болтовни, в которой какой-то грек, никогда не видавший ни врага, ни лагеря, никогда не исполнявший даже самой ничтожной общественной должности, смеет учить военному делу самого Ганнибала, который в продолжение стольких лет оспаривал власть у победителя всех племен – римского народа? Так вот, то же самое, по-моему, делают и все эти преподаватели красноречия: они учат других тому, что не испытали сами.
Понятно, что Формион перед своими учениками или перед публикой мог бы рассуждать, как лучше воевать, но только не перед Ганнибалом. Значит, возможно, в Риме все полководцы были уровня Ганнибала, врага Рима, и не нуждались в своих Формионах? Но Цицерон вовсе не считает, что у римлян не должно быть развитой риторики. Наоборот. Он сразу говорит, что в стране, в которой развиваются искусства, должны развиваться все искусства, включая ораторское. Тем более, в отличие, например, от медицины, это искусство общедоступное – в нем нет сложных и тайных знаний, нет особой терминологической речи, напротив, оратор должен говорить так, чтобы его понял последний слушатель. Поэтому раз в Риме развиваются искусства, то должно уже появиться и достаточное число ораторов.
Но есть одна особенность ораторского искусства, которая делает его труднейшим. Труднее медицинского или поварского искусства, несмотря на то, что в нем гораздо меньше сложных рецептов и замысловатых секретов мастерства. А именно – оратору нужна очень хорошая память. Греки укрепляли память на бесчисленных диспутах на самые различные темы; в ходе ведения торговли с другими странами, для чего нужна была также и любознательность, необходимость знаний об окружающем мире; в ходе споров, например, о том, с кем полис должен заключить союз, когда возникала необходимость приводить по памяти сведений о потенциальных союзниках. Рим же просто работал как безупречная военная машина и мало что запоминал.