Александр Марков – Ораторское искусство (страница 5)

Поскольку доказательства осуществляются именно такими путями, то, очевидно, ими может пользоваться только человек, способный к умозаключениям и к исследованиям характеров, добродетелей и страстей – что такое каждая из страстей, какова она по своей природе и вследствие чего и каким образом появляется, – так что риторика оказывается как бы отраслью диалектики и той науки о нравах, которую справедливо назвать политикой. Вследствие этого-то риторика и принимает вид политики и люди, считающие риторику своим достоянием, выдают себя за политиков, по причине ли невежества, или шарлатанства, или в силу других причин, свойственных человеческой природе. На самом деле, как мы говорили и в начале, риторика есть некоторая часть и подобие диалектики: и та, и другая не есть наука о каком-нибудь определенном предмете, о том, какова его природа, но обе они – лишь методы для нахождения доказательств.

Итак, оратор может выступать по самым разным поводам, лишь бы они были как-то связаны с гражданской жизнью. С диалектикой ораторское искусство сближает использование «энтимем», особых силлогизмов, в которых опущены общеизвестные вещи. Например: «этот человек награжден» – типичная энтимема (буквально это греческое слово означает удерживаемое в уме, «три пишем, два в уме»). Не надо говорить «справедливо награжден», достаточно просто «награжден», потому что все знают, что в Афинах награждают справедливо, и все понимают, что человек поэтому заслуживает уважения.

Как мы видим, в риторике допустим «аргумент к человеку», переход на личности, – так как она работает с политическим институтом репутации. С политикой риторику объединяет использование примеров, исторических уроков и современных наблюдений. Но плох оратор, который использует только примеры, – примеры могут увлечь толпу, но не могут дать наслаждения истиной. Поэтому примеры – только иллюстрация рассуждения, состоящего из энтимем.

Аристотель говорит, что ораторское искусство начинается с личности оратора и личности слушателя:

Речь слагается из трех элементов: из самого оратора, из предмета, о котором он говорит, и из лица, к которому он обращается; оно-то и есть конечная цель всего (я разумею слушателя). Слушатель необходимо бывает или простым зрителем, или судьей, и притом судьей или того, что уже совершилось, или же того, что может совершиться.

Итак, оратор должен учиться выступать в суде. Но он может выступать и перед зрителями, например перед народным собранием, – такое красноречие называется совещательным: оратор дает различные советы, подкрепляя рассуждениями или примерами. Но самое интересное в приведенных словах Аристотеля – это слушатель как «судья того, что может совершиться». Таков, например, правитель, который должен предвидеть последствия своих действий на несколько шагов вперед.

Красноречивое выступление перед квалифицированным слушателем называется по-гречески «эпидейктическим», то есть «показательным», «доказательным», «указующим»: оратор должен развернуть подробную картину того, что может произойти в будущем, одобрив или не одобрив какое-то развитие событий. Например, поздравительная речь не просто чествует человека, а показывает его достижения и доказывает, что в будущем значение этого человека будет только расти.

Эпидейктическое красноречие близко художественной литературе. Именно из этого вида красноречия развился жанр романа, равно как и привычные нам романтические понятия вроде «мировоззрения» или «картины мира». Только в эпоху романтизма получилось так, что каждый человек стал сам себе ритором, он сам себя убеждает, что мир устроен так, а не иначе. А в классической риторике хорошо образованный человек, знаток природы и общества, создает подробную, детальную и восхитительную картину того, что может произойти. И это уже не «мировоззрение», а, скажем так, «миропредвидение». Человек не пророк, а скорее режиссер большого социального театра, он создает не утопию или антиутопию, а картину известных ему сложных социальных процессов.

У совещательного, судебного и эпидейктического красноречия есть цель, у каждого своя. Эта цель объединяет оратора и слушателей в момент произнесения речи. Например, совещательное красноречие дает практические советы, которые не всегда бывают справедливыми. Например, оратор может учить извлекать выгоду из любой ситуации, хотя часто такое поведение будет и нечестным, и неблагородным по отношению к людям, которые ему доверяют:

У каждого из этих родов речей различная цель, и так как есть три рода речей, то существуют и три различные цели: у человека, дающего совет, цель – польза и вред: один дает совет, побуждая к лучшему, другой отговаривает, отклоняя от худшего; остальные соображения, как-то: справедливое и несправедливое, прекрасное и постыдное – здесь на втором плане.

Для тяжущихся целью служит справедливое и несправедливое, но и они присоединяют к этому другие соображения.

Для людей, произносящих хвалу или хулу, целью служит прекрасное и постыдное; но сюда также привносятся прочие соображения.

Итак, наиболее справедливым оказывается даже не судебное, а эпидейктическое красноречие – оно требует, чтобы все в мире было прекрасно, поэтому учитывает справедливость, героизм, мужество и другие прекрасные качества и следующие из них поступки. Поэтому в ораторских школах, хотя вроде бы они готовят адвокатов и политиков, больше всего внимания уделялось именно эпидейктическому красноречию как наиболее высокому и искусному, а не совещательному и судебному.

Аристотель приводит пример красноречивой похвалы Ахиллу, который выручал лучшего друга Патрокла. Это типичная энтимема. Читатель Аристотеля помнит «Одиссею» Гомера и помнит, что погибли оба и что сначала погиб Патрокл: похвала Ахиллу оказывается и похвалой Патроклу, который пожертвовал жизнью ради своего друга Ахилла. Патрокл презрел пользу, но избрал красоту, и поэтому его поступок остался в веках. Ахилл презирал пользу и научил Патрокла ее презирать, Ахилл был убедителен для Патрокла не просто речью, но мужественным телом, делом и речью героя. Единство мужества и славы создают общую картину похвалы любому герою. Похвалы любому, кто захочет подражать Ахиллу или Патроклу, зная, что друг и выручит, и сохранит величайшую память об исключительном поступке в веках – само обожествленное тело и будет записью об этом поступке:

Подобно этому и ораторы, подающие советы, в остальном часто делают уступки, но никогда не сознаются, что советуют бесполезное или отклоняют от полезного; например, они часто не обращают никакого внимания на то, что несправедливо порабощать себе соседей или таких людей, которые не сделали нам ничего дурного. Точно так же и ораторы, произносящие хвалу или хулу, не смотрят на то, сделал ли этот человек что-нибудь полезное или вредное, но даже часто ставят ему в заслугу, что, презрев свою собственную пользу, он совершил что-нибудь прекрасное; например, восхваляют Ахилла за то, что он оказал помощь своему другу Патроклу, зная, что ему самому суждено при этом умереть, между тем как у него была полная возможность жить. Для него подобная смерть представляется чем-то более прекрасным, а жизнь – чем-то полезным.

На практике риторика имеет дело не столько с фактами, сколько с ценностями. Аристотель говорит, что оратор, в отличие от философа, не может сказать, что такое высшее благо. Для него, как и для слушателя, все познается в сравнении, и он может просто предложить больше предметов для сравнения. Аристотель продолжает спорить с Горгием и Исократом, не называя их: оратор не может выдавать муху за слона, пускать пыль в глаза, фантазировать, создавать призраки (греческое слово «фантазия» того же корня, что «фантазм», «фантом», и означает показную роскошь, иллюзорное богатство и власть, на самом деле оказывающуюся призраком, а не подлинностью). Ведь, согласно Аристотелю, все люди стремятся к знанию. Оратор помогает людям познавать, рассказывая о тех вещах и контекстах, которые люди обычно не учитывают в рассуждении, и привлекая больше вещей для сравнения и общей оценки происходящего:

Кроме того, так как все ораторы, как произносящие хвалу или хулу, так и уговаривающие или отговаривающие, а также и обвиняющие или оправдывающиеся, не только стремятся доказать что-нибудь, но и стараются показать великость или ничтожество добра или зла, прекрасного или постыдного, справедливого или несправедливого, рассматривая при этом предметы безотносительно сами по себе, или сопоставляя их один с другим. В виду всего этого очевидно, что нужно иметь наготове посылки как общего, так и частного характера относительно великости и ничтожества и относительно большего и меньшего, например, относительно того, что можно назвать большим или меньшим благом, или большим или меньшим преступлением, или более или менее справедливым деянием; точно так же и относительно остальных предметов.

В отличие от философии, направленной на истину, риторика направлена на счастье. Ритор должен быть счастливым человеком, а слушатели должны понимать, что, послушав речь и сделав нравственный или практический политический выбор, они стали счастливее. Аристотель определяет счастье просто – как готовность избегать вреда. Например, не объедаться – это счастье, не голодать – тем более счастье. Заниматься любимым делом – это счастье потому, что за время этого занятия тебя никто ни к чему не принудит и потому не повредит тебе. Кроме здоровья, богатства, работоспособности, гражданских прав в понятие счастья для Аристотеля входит репутация: люди с хорошей репутацией становятся и адресатами правильно риторически построенных сочинений, и их героями: