Александр Марков – Ораторское искусство (страница 38)
Так, на одной рекламе (консервы «Арси») изображены какие-то мелкие плоды, рассыпанные вокруг садовой лестницы; подпись под фотографией («а что если и вам пройтись по собственному саду?») элиминирует [выводит за пределы восприятия. – А. М.] потенциальное, причем явно нежелательное означаемое (скудость, бедный урожай) и подсказывает читателю другое, льстящее его самолюбию («натуральность» плодов, выращенных на собственной земле); подпись действует здесь как анти-табу, она разрушает невыгодный для фирмы миф о «ненатуральности», обычно связываемый с консервированными продуктами. Разумеется, феномен «закрепления» способен выполнять идеологическую функцию и за пределами рекламы; это, собственно, и есть его основная функция; текст как бы ведет человека, читающего рекламу, среди множества иконических означаемых, заставляя избегать некоторых из них и допускать в поле восприятия другие; зачастую весьма тонко манипулируя читателем, текст руководит им, направляя к заранее заданному смыслу[123].
В статье Барт предлагает составить словарь коннотаций, чтобы понять, в какой момент картинка начинает внушать мысль об изобилии, а в какой момент, например, появляется идеологема итальянскости и итальянского качества. Мы тогда сможем контролировать идеологическое сообщение в рекламе. Но он признает, что эта задача оказывается тоже не столько научной, сколько риторической: мы наблюдаем за тем, как ведут себя отдельные слова и образы. Разоблачая риторику рекламы, мы сами становимся риторами, которые работают не с раз и навсегда определенным, но вероятным. Вероятно, что свежесть будет восприниматься большинством читателей глянцевого журнала так-то, а с Италией будет ассоциироваться кино, а с садом – мысль о здоровом отдыхе и здоровом образе жизни. Разоблачая нечестную риторику рек-ламы, мы превращаемся не столько в честных исследователей, сколько в честных риторов, наподобие Цицерона или Пселла.
А еще лучше сказать, мы сами начинаем исследовать «статусы». Только это уже не статусы политического или судебного процесса. Среди них в современном мире есть и «статус» идеологии, и «статус» коммерции. Надо показать, в какой момент вдруг коммерция начинает претендовать на убедительность, и перейти к другому «статусу» – критической теории, критического анализа языка рекламы.
Как Алкуин велел переходить к более общему роду, от факта преступления (человек украл булку) к факту справедливости (голодного надо накормить), так и Барт требует переходить к более общему роду, от «это соблазнительная еда» к «соблазны рекламы мнимые, потому что несправедливые». Настоящий современный оратор, согласно Барту, это филолог, который может отличить от несправедливых соблазнов справедливые. Справедливо, когда тебя очаровывает честность и в свете этой честности меркнет все остальное. Свет правильной филологической сказки оказывается ярче рекламных огней.
Послесловие
Ведь ликование и боль сияют, как свеча
страданье обжигает рот и радость горяча.
Юрий Михайлович Лотман (1922–1993) в статье «Риторика»[124] показал, что главная функция современной риторики – микшировать тексты, преодолевая разделение между дискретными (разрозненными) наблюдениями и континуальными (связными) повествованиями. Риторический миксер превращает отдельные модели окружающего мира в часть общей концепции мироздания, например сведения об элементарных частицах – в часть физической теории. Тропы и фигуры, связывающие часть и целое, превращающие «частицу» в «часть целого», тем самым способствуют и развитию научного мышления. Иначе ученый просто не видит дальше формул и принимает привычные знакомые текстовые рассуждения за последнюю истину. Лотман отрицает границу между тропами и фигурами: тропы для него – это загадки, это генераторы смысловой неопределенности, почему вдруг цветок сравнивается с солнцем, а фигуры – это разгадки, генераторы стройного повествования: когда мы, что-то подчеркивая, на что-то обращая особое внимание, позволяем повествованию дальше развиваться и захватывать наш научный интерес. Мы подчеркнули, что именно здесь появится неожиданный смысл, и можем двигаться дальше, к еще более неожиданному открытию. Итак, для Лотмана риторика – это один из научных методов, наравне с классификацией или обобщением.
Во франкоязычной теории, благодаря работам Мишеля Фуко, Жака Дюбуа (и его группы «Мю»), Барбары Кассен, Жерара Женетта, Жана Старобинского и других[125], возобладал другой взгляд на риторику как на практическую антропологию. Риторические тропы и фигуры как бы прощупывают человека, соблазняют его, делают уязвимым, но при этом иногда небывало, ошеломляюще искренним. Риторика бывает риторикой злого соблазна, присвоенного идеологиями. Но нам возможно обернуть эту риторику вокруг нашего же собственного притворства, разглядеть в себе радикальное отношение к происходящему, требующее так же критично относиться к словам, как мы относимся к вещам. Именно с такой риторикой, с таким учением об ораторе, который видел весь мир, все испытал и поэтому не поддается первым попавшимся соблазнам, хочется оставить читателя. Гомеровский Одиссей, не поддавшийся пению Сирен, и был хитроумным ритором, он мог продолжать свои странствия, становящиеся сюжетом поэмы Гомера. Много раз мы повторили в книге, что риторика – это не создание иллюзии, но ответственная работа с границами вещей и иллюзий, что она не меньше думает поэтому об истине, чем философия. Повторим это и сейчас.
Итак, философия риторики, философия оратора – это и наука, и искусство. Это наука о полноте информации: ведь информация включает в себя не только необходимые сведения и минимальные инструкции. Она включает в себя звуки и запахи, ощущения и воспоминания. Ритор может только и оказаться в центре этого хаоса вещей. Мы слишком пристрастны к воспоминаниям и впечатлениям, чем-то слишком увлекаемся, что-то поспешно отвергаем или стыдимся, а ритор, правильно построивший речь, вдруг запустит эти вещи по нужным траекториям. Поэтому ритор поможет своими «фигурами», своим акцентированным танцем нам пересоздать самих себя, довершить строительство каждым из нас своей личности, серьезной и ответственной. Личность – это тот человек, кто может смотреть в глаза другим и не переводить внимание на случайные мнения о вещах.
Но философия оратора – это также искусство. Мы видели, как по-разному понимали оратора Аристотель и Гермоген или Перро и Ломоносов. Мы убедились в том, что культура Средневековья тоже бывала очень разной, и как непохоже представление о речевой риторической иллюзии в барокко и классицизме, не говоря уже о постмодернизме. Но мы узнали, что ораторское искусство не подчиняется господствующему стилю, но вбирает его в себя. Оратор не говорит «в стиле барокко» или каком-то еще, но сами здания, парки и даже парламенты и королевские дворы эпохи барокко оказываются в его речи, как в кукольном театре. Это и есть искусство: быть верным правде, правде политической, но при этом позволять культуре играть бескорыстно и становиться честнее с самой собой. Из книги внимательный читатель узнал, почему и оратор, и слушатель, и адресат, и предмет ораторской речи напоминал живую одушевленную статую и как чудесным образом стиралась граница между естественным и искусственным. Здесь, на образе куклы, позволю себе прервать разговор в ожидании следующей книги, написанной в соавторстве с Оксаной Александровной Штайн, – книги «Кукла и философия», которая тоже скоро встретит читателя.
Литература
Источники текстов
Исократ Афинский. К Никоклу / пер. Э.Д. Фролова // Исократ. Речи. Письма. Малые аттические ораторы. Исократ. М.: Ладомир, 2013.
Аристотель. Риторика / пер. Н. Платоновой // Античные риторики. М.: МГУ, 1978. С. 15–165.
Цицерон Марк Туллий. Об ораторском искусстве / пер. Ф.А. Петровского // Марк Туллий Цицерон. Три трактата об ораторском искусстве / под ред. М.Л. Гаспарова. М.: Наука, 1972. 470 с.
Гермоген. Введение к трактату «О видах речи» / пер. Т.В. Васильевой // Проблемы литературной теории в Византии и латинском средневековье. М.: Наука, 1986. С. 170–177.
Алкуин. Диалог мудрейшего короля Карла и Альбина, учителя, о риторике и добродетелях / пер. М.Л. Гаспарова // Проблемы литературной теории в Византии и латинском средневековье. М.: Наука, 1986. С. 191–235.
Пселл М. Обзор риторических идей / пер. Т.А. Миллер // Античность и Византия. М: Наука, 1975. С. 158–160
Данте Алигьери. О народном красноречии / пер. Ф. А. Петровского; коммент. И.Н. Голенищева-Кутузова // Данте Алигьери. Малые произведения. М.: Наука, 1968.
Валла Лоренцо. Элеганции // Сочинения итальянских гуманистов XV века / ред. Л.М. Брагина. М.: МГУ, 1985. С. 121–128.
Вивес Х.-Л. О причинах упадка искусств / пер., вст. ст. В.В. Бибихина // Эстетика Ренессанса. В 2 т. Т. 1 / ред. В.П. Шестаков. М.: Искусство, 1981. С. 457–472.
Перро Ш. Параллель между древними и новыми в отношении искусств и наук / пер. Н.В. Наумова // Спор о древних и новых / сост. В.Я. Бахмутского. М.: Искусство, 1985. С. 59–93.
Феофан Прокопович. Об искусстве риторическом десять книг / Пер. Г.А. Стратановского; отв. ред. С.И. Николаев; подгот. текста Е.В. Маркасовой, С.И. Николаева; коммент. Е.В. Маркасовой; науч. ред. пер. Е.В. Введенская. М.; СПб.: Альянс-Архео, 2020. 486 с.