Александр Марков – Ораторское искусство (страница 26)

Время подает вторичные идеи: 1) от своего разделения на части, н.п., когда год будет разделен на месяцы, день на утро, полдень и вечер; 2) от знаменования имени, н.п.: январь подаст идею о Яне, языческом боге времени, март о Марсе, боге войны, август о Августе, цесаре римском, от которых сии месяцы свои имена имеют; 3) от признаков и характеров астрономических: так, сентябрь месяц подаст о себе идею о весах, июль – идею о льве; 4) от предыдущего и последующего времени, н.п.: идея лета представляет с собою идею весны; 5) от обстоятельств и случаев, которые в то время обыкновенно бывают или приключиться могут, н.п.: летом обыкновенно бывают громы, а необыкновенно и нечаянно могут кометы показаться[67].

Но чтобы речь была еще полнее, нужно добавить витиеватость – то есть способность ритора сопоставлять и противопоставлять. Витиеватость (от слова «вития» – публичный оратор, а не от слова «витой») – это игра контрастами, находящая сходное в несходном и несходное в сходном, вдруг вводящая контрастные обстоятельства. Можно сопоставить витиеватость с эффектами контраста в театре: например, когда гаснет свет, мы погружаемся в ту атмосферу действа, которой только что не было; когда меняются декорации на контрастные костюмам героев, мы начинаем сильнее переживать за героев, и т. д. Ломоносов был настоящим мастером контрастов и как поэт, и как оратор:

Соединение противных себе видов и разделение подобных производит витиеватые речи, н.п.:

В златые дни со львом бессильный агнец спал,

И голубь с ястребом безбедно в лес летал.

От частей рождаются витиеватые речи: 1) Когда в животных вещах к каждой части приложено будет приличное жизненное свойство, н.п.: лице светлое щедротою, уста сладкие утешением, грудь искренностию отверстая. 2) Когда частям приличные действия присовокупятся, н.п.: благочестивый монарх единою рукою бога, а другою подданных объемлет. 3) Когда частям противные свойства или действия прилагаются, н.п.: лукавый языком любит, а сердцем убивает[68].

Витиеватость работает с «замыслами», то есть с концептами, которые отличаются от простых понятий («терминов», в системе Ломоносова). Концепт (concetto в итальянском барокко) – это то, что мы бы назвали «мотивом», что-то повторяющееся на протяжении всей речи и потому воздействующее на слушателя, меняющее его настроение и направленность его воли. Концепт подразумевает уже развернутую мораль, осуждающую не какой-то один недостаток характера, вроде жадности слишком скупых людей, а недостаток как социальный порок. Концепт позволяет осуждать не какую-то небольшую группу исключительных жадин, но жадность как зло, с которым каждый из нас сталкивается в жизни. И наоборот, концепт позволяет показать связь добра и красоты или справедливости и милости, то есть тех понятий, которые мы обычно разводим в бытовой речи:

От свойств замыслы происходят: 1) Когда одному свойству даны будут противные действия в разных вещах или персонах, н.п.: глупость в бедном смешна, а в сильном слез достойна. 2) Когда одно свойство другому как воспящающее представляется, н.п.: злой и глупый богач однем путем ходят; оный хотя пользу учинить может, однако не хочет, а сей хотя и хочет, однако не умеет. 3) Когда противным свойствам сходные действия последуют, н.п.: великодушный человек счастие свое умеренно правит, несчастие терпеливо сносит. 4) Когда одна страсть в другую переменяется, н.п.: праведный твой гнев есть милосердие, 5) Когда одно свойство другому уподоблено будет, н.п.: прекрасное твое лице небесному твоему уму подобно[69].

Речь, конечно, надо украшать метафорами и художественными образами. Метафора у Ломоносова не просто оживляет речь, но разнообразит ее, представляя какой-то отдельный предмет как общий. Например, «Демосфены» в смысле «ораторы» превращают каждого оратора в Демосфена, а «небесная труба» вместо «гром» преобразует торжественное настроение в общий способ рассмотрения явлений природы. Украшение речи – это способ обратить любой день в праздничный, любое исключительное явление и событие – в представленное нам здесь и сейчас:

Вместо свойственных слов, которые вещь или действие точно значат, часто полагаются другие, от вещей или от действий, с оными некоторое подобие имеющих, взятые, что может быть чрез четыре способа: 1) Когда слово, к неживотной вещи принадлежащее, переносится к животной, н.п.: твердый человек вместо скупого; полки текут на брань вместо идут; красно говорит вместо приятно. 2) Когда слово, животной вещи свойственное, приложено будет к неживотной, н.п.: угрюмое море вместо волнующегося; лице земли вместо поверхности; луга смеются вместо цветут. 3) Когда слово от неживотной к неживотной вещи переносится, н.п.: звезды кипящие вместо плещущиеся[70]. 4) Ежели от животной к животной слово переложено будет, н. п.: лает вместо бранит. Сие перенесение слов называется от риторов метафора, то есть перенос, и служит к пространному, важному, ясному, высокому и приятному идей представлению, причем наблюдать должно: 1) Чтобы метафора была не чрез меру часто, но токмо в пристойных местах, ибо излишно в речь стесненные переносные слова дают больше оной темности, нежели ясности. 2) К вещам высоким непристойно слова переносить от низких, н. п.: вместо дождь идет непристойно сказать: небо плюет. Однако некоторые слова, от нарочито низких вещей перенесенные, повышены могут быть прилагательными именами. Так, если бы гром назван был трубою, то бы метафора была низка, однако с прилагательным – труба небесная – будет уже много выше. 3) К низким вещам от высоких переносить имена также непристойно, разве только в шуточных и сатирических речах[71].

Далее Ломоносов говорит уже не о метафоре, но о синекдохе, но находит в ней ту же выразительность:

Свойственные имена могут переменены быть на другие, которые значат с ними соединенные вещи, что бывает семью способами: 1) Когда положен будет род вместо вида, н.п., ветр вместо севера, цвет вместо розы. 2) Вид вместо рода, н.п., сокол вместо птицы, Нил вместо реки. Но здесь надлежит остерегаться, чтобы не поступить противу натуры, н. п.: из Кипра в Крит пособным западом ехать вместо ветром, и на заре соколы запели вместо птиц, ибо запад из Кипра в Крит едущим противен, и соколы никогда не поют. 3) Целое вместо части, н.п., египтяна Нил пьют, то есть часть воды из Нила. 4) Часть вместо целого, н.п., сто душ вместо ста человек. 5) Один вместо многих, н.п., российский воин торжествует вместо российские воины. 6) Многие вместо одного, н.п., он пишет краснее Демосфенов и Цицеронов вместо Демосфена и Цицерона. 7) Материя вместо вещи, из оной материи сделанной, н.п., пронзен железом вместо мечом[72].

Расположение, то есть композицию, Ломоносов мыслит как логику изложения: нужно ставить вещи по важности или по временному порядку – лишь бы слушатель сразу понял, почему именно в таком порядке идет рассказ. Композиция определяется жанром: понятно, что в частном письме так не развернешься, как в проповеди. При этом жанр определяется часто не только ситуацией (например, частный это текст или публичный), но и вступлением. Уже по первой фразе слушатель должен понять не только о чем будет речь, но и в каком она будет жанре:

Вступление сочинить может ритор: 1) от места или времени, предлагая, что ему в рассуждении оных говорить должно, прилично, нужно, полезно, трудно и пр.; 2) от характера и свойств, которые слушатели имеют, похваляя их добродетели; 3) от своего лица, объявляя недостаток сил своих к тому слову, извиняя себя нуждою и пользою оного; 4) от самой темы, когда ритор оную пространно предложит; 5) от похвалы автора, то есть ежели тема есть сентенция святого или ученого человека, то можно в самом вступлении оного похвалить; 6) от примеров, девизов и пословиц; 7) от призывания в помощь свою Бога или святых его; 8) от внезапного приступления к самой вещи, то есть когда ритор начинает самую предлагаемую материю от какой-нибудь сильной и стремительной фигуры. Так начал Цицерон речь свою против Катилины: Доколе будешь, Катилина, во зло употреблять терпение наше?[73]

Ломоносов как теоретик риторики был, конечно, сторонником умеренности. Конечно, он поддерживал учение, которое излагал Феофан Прокопович, о трех стилях, высоком, среднем и низком, которые зависят от предмета и цели речи одновременно. Но если Феофан Прокопович думал о государственном интересе в узком смысле, риторическом обеспечении решений абсолютистского монарха, когда ритор всем напоминает об их гражданских обязанностях, то Ломоносов смотрел на мир шире. В его мир входят мифология и природа, вера и разум. Он легко говорит и о природных явлениях, и об исторических событиях, и о нуждах современных людей. Как поэт, он обращается к заре и ледоходу, чтобы заря и ледоход стали эмблемами больших событий.

Писателям XIX века Ломоносов казался уже слишком торжественным, слишком уж мастером условностей. Его поэзия и риторика выглядели как дворцовые картины XVIII века: идеально построенные, на убедительных контрастах, но несколько далекие от современности. Девятнадцатый век утратил мышление с помощью концептов (concetti) – наоборот, идею надо было связать сразу с текущей реальностью, чтобы это понравилось читателям. Но тем не менее, думая о русской литературе XIX века, вспоминая контрасты персонажей, непредсказуемые повороты событий, головокружительные бездны характера, мы понимаем, что уроки Ломоносова тоже не прошли зря для русской литературы.