Александр Марков – Ораторское искусство (страница 12)
Демосфен для Гермогена был исключением, универсальным гением, работавшим в любом стиле и всегда знавшим меру при соединении разных видов речи. Он настолько был честен, настолько здравомыслен, настолько его тезисы нельзя было поставить под сомнение, опровергнуть логически или нравственно, что как бы он ни прибавлял вид к виду, это не производило впечатление тесноты, избыточности или нелепого совмещения разнородного. Новые же риторы часто путают род и вид, общее направление мысли и специфику аргумента в данном вопросе, и поэтому у них соединение разных видов превращается в соединение разнородного. Демосфен по-настоящему невыразим, мы до сих пор не можем понять, как ему удавалось работать с видами и только с видами, не утрачивая ясности при оборачивании общих мест к текущей политической жизни, постоянно изменчивой и капризной:
Дело в том, что хотя все так, как мы сказали, и каждый вид слога состоит из вышеназванного, однако речи, которая была бы тщательно отработана по всем требованиям какого-то одного вида, с присущими ему мыслью, изложением, словом и всем остальным, очень трудно, почти невозможно найти у кого-либо из древних. В зависимости от преобладания тех или иных свойств получается тот или иной вид, и бывает, что у кого-нибудь из них вид этот непомерно разрастается. Нашего оратора, разумеется, я отсюда исключаю. Ибо если и он выходил за пределы перечисленных видов, то делал это иначе, нежели те, усиливая какую-либо частицу или даже черточку одного вида больше всех остальных, – я имею в виду его обильность; а то, почему он это делал, мы разберем более тщательно там, где речь пойдет о важности и о самой этой обильности. Когда, однако, он, как мы только что говорили, усиливал мельчайшую частицу или черточку одного вида более остальных, он отдавал должное и всем прочим, каждой в отдельности, возвышенные, блистательные мысли умеряя изложением и оборотами или чем-либо прочим, малые и незначительные все теми же средствами приподнимая и выправляя, но и всякому другому равным образом примешивая не свойственные и не присущие ему части; сообщая этим своей речи разнообразие, он понуждал все звучать в согласии и быть единым целым, так что все виды у него пронизывают друг друга; тем самым из всего, что только было прекрасного, он выработал единый прекраснейший вид красноречия – Демосфенов слог[16].
Итак, другие ораторы рассматривали «виды» как склады приемов. Тогда как Демосфен просто видел реальность как судебную, как совещательную, как наглядно данную во всей ясности – и речь напрямую отвечала действительному устройству этой реальности. Демосфен столь же прямолинеен и при этом столь же непостижим, как сама реальность. Гермоген так подытоживает план риторического изучения: нужно готовить речь как целостный продукт, украсив ее не фигурами, а ритмом. Фигуры – это часть смысла, а вот ритм, музыкально обворожительный, это и есть украшение, и есть глазурь, покрывающая целое:
Итак, самое первое и наиболее мощное, где бы то ни было, – это мысль; за ней слово. Третье – оборот: я разумею обороты речи. Далее – метод, т. е. путь изложения мысли, как четвертое по счету, по не по значению его в области мастерства. Ибо, это будет разъяснено в разделе о мастерстве, там и первое может отступить. Последними пусть будут стяжение и прерывание. Не исключено, что и они, пожалуй, окажутся не последними, особенно в поэзии. Дело в том, что одно без другого мало или вовсе ничего не прибавляют к виду речи. Вместе же они, да еще и ритм, дают много и немаловажны. Ученики музыкантов, вероятно, поспорили бы с нами, не следует ли поставить это последнее впереди мысли; ибо они утверждают, что ритм сам по себе вовсе без членораздельной речи имеет такое значение, какого ни одно другое свойство слога не имеет, поскольку ритмы, по их словам, потребны всякой панегирической речи, чтобы ублажать слушателей, и, напротив, ритмы же так опечалят душу, как ни одна жалостная речь, да и подвигнуть дух более всего способна речь мощная и внушительная. Короче говоря, подобным образом во всем подряд они подняли бы нас на смех, так не будем же и мы отставать от них; пусть, если кому-нибудь это угодно, ритм будет первым, а если угодно, последним, или же средним по значению из названного выше. Я же берусь показать, какие ритмы свойственны каждому виду слога и в какой мере допустимо прилаживать прозаической речи тот или иной ритм, не сбиваясь при этом на пение, а если и здесь ритмы будут иметь то же значение, что и в прочих мусических искусствах, пусть они займут первое место; а если не такое, пусть, по суждению моему, займут место, отвечающее тому значению, какое имеют. Я убежден, что в том, какой получится слог, доля ритма довольно велика, но не настолько, насколько они уверяют[17].
Здесь уже Гермоген употребляет слово «ритм» в музыкальном значении эмоционального возбуждения, эмоционального настроя. Это эмоциональная приправа для совершенно рациональной речи. Нам не надо стесняться признать Гермогена рационалистом – ведь рационалист признает не столько власть своего разума, сколько разумное устройство мира. Для Гермогена природный и социальный мир – это рациональный алфавит, из неотменимых истин, которые Демосфен прочел и превратил в проповеди.
Ошибочное поведение людей – это неправильное чтение этого алфавита. Ошибки происходят от того, что люди не понимают, в каком «статусе» они оказались, и что сначала надо прописать нужные буквы этого алфавита, а потом уже эмоционально реагировать на происходящее.
Тогда как Гермоген показывает, что один безошибочный оратор, Демосфен, в истории был. Неизвестно, был ли Демосфен во всем прав как политик. Но он был во всем прав как своеобразный естествоиспытатель риторики, как человек, создавший самые правильные общеизвестные истины. Демосфен для Гермогена примерно то же, что для современных химиков Менделеев с его таблицей. Нужно ставить новые опыты, которые хотя и не сделают тебя Менделеевым, но сделают настоящим ученым-химиком. Изучив прописи Демосфена и ясно глядя на рациональное устройство мира, последовательно идя от смысла к композиции и ритму, ты не станешь Демосфеном – но никто не скажет, что как оратор ты не профессионален.
5
Хранитель библейской и античной добродетели
Алкуин
Алкуин (ок. 735–804) – если не одно из самых памятных, то одно из самых звучных имен западного Средневековья. Советник Карла Великого, создатель и первый ректор Палатинской Академии, то есть придворной школы всех античных наук, знаток библейской и античной мудрости, с которым никто из современников не смог бы сравняться, даже если бы учился всю жизнь. Алкуин принадлежал к редкому типу распространителей знания – людей, которые как что-то узнают, сразу спешат со всеми поделиться. Но только обычно распространители знания поспешны, они торопятся рассказать, не изучив предмет до конца, тогда как Алкуин умел сразу схватить суть. Осваивал ли он историю, математику или философию, он сразу отмечал, что́ главное в этих науках, на чем в них строится достоверное знание, – и потом без особого труда достраивал эту постройку. Можно сказать, он был первым мыслителем не «романского», а «готического» типа, вспоминая средневековые стили архитектуры: как в готическом соборе главное – ребра, на которых держатся все элементы, включая окна с дивными витражами, так и в трудах Алкуина главное – понимание основных принципов, основных методов каждой науки, последовательного алгоритма получения знания. Отдельные подходы и аргументы – стены такого здания, их уже нетрудно выстроить, когда методы усвоены надежно, когда на этих ребрах покоится вся тяжесть эрудиции.
Алкуин был неутомим: он создал библиотеку и скрипторий, где античные сочинения, например сочинения Цицерона, и труды христианских богословов переписывались для дальнейшего распространения. Он писал во всех жанрах тогдашней словесности: и поэмы, и жития, и похвальные слова. Удивительная гибкость ума превращала любое его сочинение в скрытый диалог. А учебники были построены как настоящие диалоги. Таков и его учебник по риторике: как и Исократ, Алкуин обращается напрямую к монарху. Но он выводит и монарха как участника учебного диалога: в его труде Альбин (иное, несколько стилизованное имя Алкуина) разговаривает с Карлом Великим, отвечает на его вопросы. Тем самым искусство красноречия всякий раз получает высшее гражданское благословение.
Риторика в Средние века принадлежала к «тривиуму», буквально «трехпутью». У нас слово «тривиальный» стало означать банальный, не изобретательный. Но «тривиум» – это совокупность трех наук: логики, грамматики и риторики. Логика учит хорошо мыслить, грамматика – хорошо писать, а риторика – хорошо выступать устно. Это вовсе не тривиальные в нашем смысле науки: в их состав входят не только правила и предписания, но и интуиция, и искусство оценки.
Грамматик – это не просто тот, кто пишет гладко, не путая падежи, но кто ценит хорошо написанные тексты, хороший стиль, строг и взыскателен к себе и находит лучшие образцы среди чужих сочинений. Благодаря грамматике возникают самые блестящие произведения. Так и оратор – не просто тот, кто говорит увлекательно, но кто умеет ценить чужие речи, кто уподобляется Цицерону, вживается в эту роль. Можно сказать, что Алкуин был дальним предшественником Константина Станиславского с его требованием входить в образ. И если ты стал столь же чутким и столь же широко мыслящим, как Цицерон, то науки вокруг тебя будут процветать.