Александр Мануйлов – Выбор моей реальности. Том 1 (страница 53)

(https://youtu.be/9EU8UXtu-4k)

Game of Thrones Theme — Violin Cover — Taylor Davis

(https://youtu.be/xsg48QPwSA8)

Игра Престолов на флейте

Как ни странно, но на «музыкальный подарок» никто не отреагировал, церемония вручения подношений пошла своим чередом, так как очередь из желающих осчастливить Никифора оказалась, на удивление, длинной. Когда презенты закончились, перед троном оставили свободное пространство, видимо, для выступлений танцоров и музыкантов, остальное помещение заставили столами для грандиозного банкета.

Глава 71

Кир. Padrastro

'I see phantoms of Hatred and of the Heart’s Fullness

and of the Coming Emptiness…'

William Butler Yeats

Во время нудных церковных и дворцовых церемоний я просёк, какое количество местного народа перецеловало дверные засовы, напольные плиты, кольца патриарха, императорские шлёпанцы и прочие значимые атрибуты государственно–религиозного культа… а после в парке замутили фонтаны из красного вина. Также услышал, что гуляния после свадьбы будут продолжаться в течение десяти дней.

Учитывая объём выпитого и скученность бесхитростных народных масс, ставлю, в моём медицинском кабинете нарисуется очередь из пациентов с проломленными черепами, с откусанными ушами, с диареями, пищевыми отравлениями и другими инфекциями, передающимися воздушно–капельным и контактным путём, а нам с Айкой не придётся скучать и, от нехрен делать, перекладывать туда-сюда одноразовые шприцы, перчатки и канюли.

После того, как над Никифором и женой–мамашей держали золотые короны на протяжении трёх часов, приглашённые, как стадо выдрессированных пуделей, дружным строем двинулись из церкви во дворец.

В главном зале началась стрёмная церемония падений перед царским стулом с последующими подношениями… короче, ничего нового… взяткодательство и взяткополучательство в особо крупном. Прислужник выкрикивал имя, людишки по одному подходили, пресмыкались перед Никифором, насколько позволяли финансы, фантазия, желание подстелиться или выслужиться.

После фазера к стулу Никифора подошёл старший сын невесты — Михаил Дука, замотанный в тёмный плащ. На правой ступне красовался туфель пурпурного цвета — символ принадлежности к византийскому царскому роду, но поскольку императором стать не удалось, левая ступня Михаила была обута в обычный кожаный сапог.

Ставлю, этот Михаил Дука — первый кандидат на высылку на Принцевы острова… сегодня по глупости проболтался Ираклий о планах Большого Босса на ближайшую неделю.

На Михаила страшно смотреть… немытые волосы непонятного цвета… бледное лицо… под глазами залегли чёрные круги. По обе стороны от Михаила встали дрожащие служанки, в руках которых тряслись золотые чаши с каким-то вонючим питьём.

— Мои поздравления тебе, царственный отец–друг… и тебе, деспотина… — Михаил поклонился вдатому отчиму, а после — любимой мамочке. — В светлый день вашего венчания, в праздничный день вашей скоропалительной коронации хочу зачесть наставления знатного ромейского полководца, магистра Кекавмена Катакалона[1], которые он изложил в своём новейшем трактате «Стратегикон — советы и рассказы». Цитирую:

'Если имеешь друга в ином месте, и он проезжает городом, в котором ты живешь, не помещай друга в своём доме. Если же ты остановишь его в своем доме, то послушай, сколько из-за этого родится неприятностей.

Во-первых, ни жена твоя, ни дочери твои, ни мать твоя не будут иметь свободы выходить из комнаты своей и распоряжаться в доме как следует.

А если уже им будет необходимая нужда выйти, то друг твой вытянет шею, устремит на них свои глаза и будет подсматривать, какая у них походка, как они поворачиваются, как подпоясаны, и какой у них взгляд. Просто сказать: будет их оглядывать с головы до ног. Точно также он найдет дурными твою прислугу, твой стол, весь порядок.

Ещё будет расспрашивать о твоем имуществе: есть ли у тебя то, есть ли другое. Но что много об этом говорить?

Всячески остерегайся клеветы против тебя, каждый день вызывай пред глаза свои картину падения твоего, так как не знаешь, какие козни плетут за твоей спиной дурные люди.

Я видел нечто подобное и оплакал жизнь человеческую… а именно, я видел экс-василевса, который некогда был кесарем, поутру, на восходе солнца, — державным василевсом, а в третьем часу дня — жалким и сирым слепцом'.

— Я, Михаил Дука Порфирородный, уподоблюсь легендарному громовержцу Зевсу и, как знак глубочайшего почтения к новому отцу и старой матери, прошу принять две золотые чаши с благоухающим медовым напитком… — Михаил поклонился, а служанки, дёргаясь от ужаса, поднесли подарки молодожёнам.

Когда Михаил задвинул тост про Зевса, приглашённые, позабыв, что перед василевсами полагается тупо молчать, стали перешёптываться между собой… видимо, начали делать ставки, расправится ли Никифор со своим другом–конкурентом сейчас, на глазах у всех… или из приличия подождёт до вечера.

— Благодарю, сын мой, за добрые слова и щедрые дары, — поморщился Никифор, но медовуху даже нюхать побоялся и обратился к пасынку, — сам не желаешь ли чашу Кроноса[2] для настроения испить?

— Благодарю, верховный бог–отец. Не желаю захмелеть от доброго напитка, не желаю стать всеобщим паяцем и посмешищем, как твой фаворит — Фанурий по прозвищу «Пропойца–Мефисос»…

— За непонятные заслуги получивший должность атриклина твоих званных трапез и почётное звание препосита твоей священной опочивальни при твоём новом блистательном дворе, — усмехнувшись, снова поклонился Михаил.

— Сын мой, не тревожься о подобных пустяках… для того, чтобы тебе допиться до отвратительного состояния и превратиться в извечного алконавта, как Фанурий, потребуется много времени… задумайся, есть ли оно у тебя? — отчим продолжил воспитывать пасынка и, отрыгнув вином, приказал, — пей! Или Нашей Царственности повелеть друнгариям немного вдохновить тебя?

— Не утруждайся, отче… и перестань тревожиться о подобных пустяках… иначе у тебя от страха корона с царскими пропендулиями с многомудрой головы на порфировый пол покатится! — взяв у служанок дружеские подарки, захохотал Михаил, залил в себя содержимое обеих чаш. Мамаша Дуня сидела на стуле с отсутствующим видом и пересчитывала мух, размышляя о чём-то своём.

— Следующий! — хлопнул в ладоши Никифор. Михаил вышел из зала, решил не оставаться на банкет.

«Ставлю, после этой выходки Михаил Дука ляжет в порфировый саркофаг в новых пурпурных туфлях… тогда ему окажут достойные почести и обуют в царские регалии обе ноги», — подумал я, а людишки опять подносили взятки, падали около туфель и толкали хвалебные тосты.

Когда наконец-то позвали пожрать, оказалось, что нас посадили за стол почти под носом у Никифора. Прислужники расставили золотую посуду, позолоченные вазы, огромные чаши для вина, серебряные и костяные столовые приборы, завезли в зал царское угощение на скрипящих повозках, покрытых цветастыми тряпками.

Никифор расстарался — заказал печёных журавлей и павлинов, фаршированных непонятной массой; суп из артишоков и бычьих хвостов; сущёную хурму и финики; жареные щупальца громадных осьминогов и тощие ноги крабов; тарелки с шевелящимися устрицами, блюда с сырыми морскими ежами и плошки с вонючими чернилами каракатицы.

На банкете под первым номером выступил придворный сказочник по имени Филомел Авций, по его словам, не спавший три ночи, чтобы сочинить Никифору длинное послание в стихах. Авций толкал восхваляющую речь минут примерно двадцать, умудрился перечислить прошлые и будущие заслуги «обожаемого Небожителя–Освободителя перед процветающим Ромейским Государством».

После Авция выскочили шуты–паяцы, показали клоунаду с церковниками в главных ролях и еретиками… в итоге, последние оказались облитые дерьмом, полуголые и связанные, сидели на вислоухих осликах задом наперёд.

Дворцовые музыканты что-то громко трезвонили на своих примитивных инструментах, полуодетые танцовщицы вертелись вокруг поддатого Никифора. Царские лизоблюды, включая фазера, выпивали, смеялись и болтали.

К Ираклию, который сидел, как приклеенный, рядом с нами, подошёл один из секьюрити и что-то прошептал… от полученных новостей шпион–экскурсовод скривился, как будто вместо чистой воды, которую он тут пил на свадебном пиру, чтобы оставаться трезвым и контролировать обстановку, случайно отхлебнул «новичок», подлитый подлыми врагами в серебряную чашу.

Также я догнал, что по знаку Ираклия большинство охранников без лишней шумихи свалили из обеденного зала… Ираклий, как ошпаренный, вскочил и тоже куда-то отвалился…

Никифор высосал, не закусывая, литра три–четыре красного вина, закатил глаза, а затем, ехидно ухмыляясь, принялся активно ёрзать на царском стуле… начал поглядывать на открытую галерею второго этажа, которая шла по бокам обеденного зала…

Минут через десять я просёк, кого он там высматривал… у края балкона появился Михаил Дука, раскачиваясь из стороны в сторону… ставлю, морально готовился к последнему прыжку и приземлению на наши головы.

Ментальное воздействие и суицид конкурента при свидетелях — визитная карточка Никифора… походу эта преступная практика войдёт у него в привычку… и нахрена фазер отоварил магией этого византийского урода⁈

Тут и без того подзаправленному Никифору поднесли новую золотую чашу, которую он, особо не парясь, жадно выхлебал одним глотком — красное вино стало стекать по щекам и по второму подбородку, замочив позолоченные шмотки. Как детсадовские няньки, к Никифору подбежали прислужники — принялись вытирать царственный фейс и насквозь промокший цицакий[3].