Александр Мануйлов – Посторонние (страница 6)

( – Она была одета в неприметную серую юбку и мешковатую блузку, осенью появлялся вязаный свитер, потертые джинсы и плащ. Подвижные глаза, короткие волосы, лицо в крапинках веснушек. Больше всего она ненавидела государство, лживые ценности и насилие. Она с детства обливалась слезами, читая рыцарские романы. В восемнадцать ей в руки попал оруэлловский «1984», после чего чиновники в темных двубортных пиджаках и милиционеры в грязно-голубых рубашках навсегда превратились для нее во врагов. Именно они сожгли Джордано Бруно, именно они заморили Мандельштама, именно они расстреляли Мейерхольда.

Мы быстро сошлись и в первый же вечер оказались вдвоем на берегу Дона. Она видела во мне жертву строя, подпольного музыканта, молодого физика, но только не высокого парня, имеющего свои слабости и привычки. Поженились мы так же, как и познакомились, – легко и непринужденно.

– Диссида одна собралась, – сказал Толя, встречая нас у ЗАГСа.

Потом бурное лето, пустующая комната ее бабушки. После занятий мы встречались на остановке, ехали в июльском переполненном троллейбусе, покупали портвейн и долго поднимались по темной широкой лестнице, целуясь на каждой ступеньке. Громкий звонок нарушал замершую тишину.

– Тед, Хелен, проходите, – встречал нас пьяный голос хозяина.

Он неизменно начинал рассказывать о чувстве ответственности, которое сопровождает его после нашей свадьбы.

– Эта квартира волшебная, – гордо начинал он, – здесь, как на небесах, даже браки заключаются.

– Именно в ней и падет режим, – шутили мы и тянули за ручку тяжелую дверь.

В тот вечер собралась большая компания. Последним пришел начинающий писатель, о котором ходили слухи по всему городу.

– Сценарист, – представил его хозяин.

Он говорил не умолкая, носился со своими напечатанными на старой машинке текстами, требуя, чтобы каждый из нас подержал в руках его шедевр.

– О чем фильм-то будет? – иронично спрашивали ребята.

– Вы не поверите, – захлебываясь, пыхтел он, – первый советский фильм о гомосексуалистах. Все члены Политбюро – нет, не безобидные педики, они грязные пидеры, которых разоблачил майор Наганский.

Смех разлетался по квартире.

– Неореализм, – доносились хвалебные возгласы.

Но всерьез его никто не воспринимал, очень быстро он наскучил компании. Сценарист, так звали его все, не оставлял попыток подружиться с нами, но потом неожиданно пропал. Пошли разговоры, что его взяли.

– Не знаю, где он, – пожимал плечами хозяин.

В один из вечеров мы задержались. Дверь была приоткрыта – поразительная тишина отдалась холодком в ногах. Я схватил жену за руку и прошел мимо квартиры, сделав вид, что поднимаюсь наверх. Она испуганно посмотрела на меня и подчинилась. Мы позвонили в первую попавшуюся квартиру, прикинувшись, что перепутали улицу, затем торопливо спустились, нервно переглядываясь. Я сжимал ее липкие от пота ладони, повторяя: «Все будет хорошо». Вернувшись, мы позвонили ребятам, но никого не было дома.

За нами пришли с утра. – Сценарист всех сдал, – подумал я, натягивая брюки. Нас забрали порознь. В удушливом кабинете на меня смотрели стеклянные глаза.

– Такой спортивный, умный, гордость кафедры, – глухой голос, казалось, не принадлежал говорящему, – и что? – картинно возмутился полковник. – Живешь плохо, не нравится?

Я молчал.

– Будешь на страну работать, понял? – повисла пауза. – Иначе у меня в Братске землю будешь жрать, падло.

Меня увели в пустую комнату. Окон в ней не было, стены были выкрашены в грязно-белый. От жары сильно болела голова, капли пота залепили глаза. Я сидел на полу, слушая, как громко стучали виски. Постепенно начал проваливаться в склизкую дремоту.

– Это какая-то ошибка, – услышал я внезапно знакомый голос. – Не может быть, ручаюсь за него.

Виктор Петрович вошел в комнату.

– Тео, ты что, ведь это неправда?

Я пригладил залитые потом волосы и посмотрел на него.

– У него защита через год. Ей Богу, лучший мой студент, – тараторил Виктор Петрович. – Надежда кафедры, – не унимался он.

– Встал, – прикрикнул полковник.

– Он исправится, – причитал Виктор Петрович.

– Исправишься? – прогремел полковник.

– Исправлюсь, – процедил я в ответ.

С тех пор мы не появлялись в квартире. Жена отделалась выговором, хозяин исчез, а потом в квартире поселилась многодетная семья из пригорода. Я перестал играть. Через некоторое время мне стало и вовсе все равно. Умер отец.)

– Неожиданно я начал скучать по ней, хотя поначалу особенной привязанности не испытывал. И первым делом после возвращения из Риги я набрал ее номер, который уже успел выучить наизусть. Она ответила холодно, но согласилась встретиться. Мы долго молчали, не замечая, как прошли Энгельса, потом вернулись к ее дому, и она пригласила меня к себе. Мы быстро поднялись, и прежде чем оказаться в моих руках, она вдруг заговорила о культуре, об итальянском кино, абстрактной живописи. Но отдалять неизбежность бессмысленно – все равно, что искать девственницу в роддоме; влечение стерло последние сомнения. Нам было хорошо вместе, а через месяц она сообщила, что ждет ребенка, и я непременно должен жениться на ней. В такой ситуации я женился бы и без ее просьбы, хотя неприятный страх продолжал тревожить меня. На этот раз я рассказал маме обо всем в тот же вечер. Сестра была далеко, да и ей было все равно, поэтому я ничего не сообщил. Мать настаивала, чтобы мы сыграли свадьбу, а не просто расписались и напились в ближайшем ресторане. Я неохотно согласился, тем более родители моей будущей жены взялись за дело очень серьезно. Неожиданно для себя я снова загорелся идеей жениться, вернее, меня убедила в этом она. В отличие от моей первой свадьбы, на этой было много родственников, друзей и подруг, праздновали пышно, но все же сумбурно, торопливо. После пятой рюмки я начал просто улыбаться, даже если и не понимал, что мне желают и о чем просят. Откровенно говоря, я понял, что это лучшая тактика в таком положении.

– Если бы я оказался в вашей ситуации, вряд ли бы понял больше, – произнес я, втиснувшись в его речь.

Стало душно.

– Да, это был своеобразный для меня ритуал, я оказался в ситуации, когда не мог распознать тех знаков, которые обязан был понимать и различать. И все вокруг превратилось в странный обряд, от которого мне становилось жутко. Казалось, что все вокруг заметили это, а ее родители неодобрительно косились на меня, но ничего поделать с собой я не мог. После свадьбы я пролежал весь день с больной головой, убедившись, что и по этой причине не стоило жениться. Но неожиданная нежность к ней, нашему будущему ребенку проснулась во мне – я превращался в семейного человека, хотя мне не было и тридцати. Но какая разница, когда им становиться? Мне вовсе не хотелось замечать, какой капризной она стала, я спокойно выслушивал упреки, что ставки недостаточно, чтобы содержать семью, что ей нужны новые туфли и книги, которых всегда недоставало. Перед родами она каждый вечер кричала, как-то даже собрала все вещи, но в дверях я ее остановил. Физика, музыка, друзья почти исчезли из моей жизни, на кафедре я читал лекции как автомат, ничего не добавляя от себя – не наука, а черт знает что. Сын родился крупным и задумчивым младенцем со взрослыми глазами. Она немного успокоилась, материнство облагородило ее на некоторое время. Ссоры сменились заботой о ребенке. В целом, наша семья ничем особенным не отличалась от сотен семей, живущих по соседству. Мы радовались мелочам, из-за них же ругались, становились старше. И ощущение бессмысленности всего, что меня окружает, прочно засело где-то в глубине.

Черты его лица сильно изменились, как будто я смотрел на смазанную фотографию. Глаза стали рассеянными, губы сжались.

( – Отец умер вчера, хотя, может быть, уже сегодня – не помню точно. Я вернулся с кафедры уставшим, по дороге выпил несколько кружек пива у киоска. Мамин тихий голос казался по телефону абсолютно спокойным.

– Папа умер, – прошептала она.

– А, хорошо, сейчас приеду, – выпалил я и поднялся с продавленного дивана.

Следующие двадцать часов превратились для меня в дурной сон, который навязчиво всплывал в моей голове. Жара, несколько знакомых лиц, в одночасье постаревшая мама. Я пил всю ночь, поэтому к утру с трудом передвигался, цепляясь за узкую талию жены.

– Свинья, – скрипел ее голос в моих ушах. В морге я не проронил ни слова, а когда мы вышли на улицу, зацепился языком с отцовским собутыльником – сторожем, который всю дорогу на кладбище вытирал слезы, вспоминая, что прошел всю войну, сражался с немцами, а в итоге немец стал его лучшим другом. С кладбища мы вернулись поздно, вместо поминок выпили холодный квас и разошлись – кто куда. Мама попросила оставить ее в одиночестве. Жена из последних сил старалась поддержать меня, но в этом не было смысла.

Тягучее воспоминание о тех часах надолго засело в моей голове. А через три недели она ушла.

– Мне пора, – грустно сказала жена и потянулась за набитыми сумками.

Я подошел к ней, мы по привычке обнялись. Помолчали. Она остановилась в коридоре и еще раз посмотрела на меня.

– Кстати, Сценарист-то гэбэшником оказался, – обронила она напоследок. – Теперь уже все равно, – сказал я и закрыл за ней дверь.)

– Чувство вины, которое обычно можно было утопить в бутылке, все острее проявлялось, когда я понимал, что мы случайно встретились, случайно зачали, случайно поженились, теперь случайно живем. Иногда казалось, что я случайно стал физиком, случайно родился немцем в Риге, случайно очутился в Казахстане, затем в Ростове. Этот набор случайностей не давал мне вырваться из клетки, в которой я поселился и не знал, как выбраться наружу.