Александр Манахов – Тьма во мне (страница 20)

Многие воины, особенно те, которых публика и так хорошо знала, старались заранее показать все свои умения, удаль, силу, чтобы напугать противников или подогреть дух соперничества. Так и Хьюго участвовал в битвах с разными людьми и был действительно великолепен. Как ловко он орудовал мечом, как стремительно атаковал, какое восхищение вызывал у всех, кто его видел. Но я считал это большой глупостью с его стороны. Гордыня не позволяла ему увидеть, какой вред он наносит самому себе. У всех, даже у Хьюго, есть слабые места, и он раз за разом показывал их внимательным соперникам. Пусть сейчас он побеждает, пусть ему, порой, позволяют побеждать, но уж коли дело дойдет до настоящей битвы, он рискует проиграть ее.

Я внимательно следил за тренировками и порой замечал много неточностей в боевой технике воинов. Впрочем, видеть – одно, а использовать эти слабости в бою – совсем другое. Но все, что я мог сделать пока, это не выставлять свои ошибки на всеобщее обозрение.

Хьюго был молод, неопытен и горяч, однако он тоже наблюдал за своими соперниками. Он отслеживал их сильные стороны и вдруг начинал умело уклоняться, но никогда не бил, если видел, что противник уязвим. О, вот и он, тот Хьюго, которого я знал. Кому же, как ни ему, извлекать выгоду из чужих слабостей? Он умел это делать превосходно и, наверное, потому выиграл прошлый турнир. Сейчас он претворялся, будто ничего не замечает, с тем чтобы впоследствии ударить по самому незащищенному месту. И теперь, мне казалось, что ни одной настоящей погрешности он соперникам не показал. Как же я сразу не разгадал его замысел, его удивительную тактику! Он был притворно рассеян, он изображал слабости там, где на самом деле их не было, он обманывал и вводил соперников в заблуждение. Он оказался куда умнее, терпеливее и опаснее, чем я сначала о нем подумал.

Я тренировался возле круглых мишеней и считал это самым безопасным для себя занятием. В конце концов, хороший ты стрелок или плохой, твою же стрельбу никто не сможет обернуть против тебя. Пока я стрелял, кое-кто из старших воинов даже обратил на меня внимание. Небольшая компания их что-то одобрительно заговорила в мою сторону, и это могло бы потешить самолюбие, если бы внимание их не оказалось таким кратковременным и таким мимолетным. Хьюго до меня не было никакого дела, что, в общем-то, радовало.

Далее я метал ножи возле деревянных столбов в человеческий рост, куда были навешаны маленькие круглые мишени, условно изображающие голову, горло и сердце. И снова все попадания.

Затем я фехтовал в отдалении от арены с каким-то молодым оруженосцем. Мы познакомились, когда он оценил мои ловкие броски и зазвал биться с ним на мечах. Но он быстро победил меня, потом я, потом победа еще несколько раз осталась за ним. В конце концов, мне это наскучило, и я вернулся в лагерь.

Еще за несколько дней до начала состязаний мы все перебрались из замка в лагерь, который был разбит вокруг плато и на соседних холмах. У меня с Хьюго был один шатер на двоих, также как у Ториэна и Редерика. У нашего отца имелось отдельное спальное место, впрочем, сейчас оно пустовало, так как отец продолжал работать в замке, и тренировки не посещал. А Хагамар так и вовсе отказался от шатра, предпочитая обустроенные покои походным военным удобствам. Редерик в первый же день нашел меня и чуть ли не со слезами принялся уговаривать, чтобы я уступил ему свое место, а сам перебрался к Ториэну. Дескать, он боится ночевать в одном шатре с посвященным малефиком. Я, однако, сразу понял, что делает он это не для себя, а для меня. Ведь оставшись наедине, мы с Хьюго в первую же совместную ночь непременно перегрызли бы друг друга, как два паука, попавшие в одну банку. Он не удержится и обязательно скажет мне что-нибудь неприятное, а я не удержусь и отвечу ему тем же. А дальше кто-то из нас разозлится, первым сорвется, и все кончится дракой. Поэтому я без раздумий, с удовольствием и благодарностью принял предложение друга и не стал нарушать правила его игры, сделав вид, что верю его такому неубедительному, но все-таки благому обману.

Вечер мы, однако, встречали все вместе, сидя за одним костром. Мой брат, уставший за целый день от тренировок, не выходил за рамки приличий и вел себя со мной так, будто по-прежнему не замечал моего присутствия. Он рано ушел отдыхать, я же прогулялся перед сном, а позже отправился ночевать к Ториэну. Да, Ториэн жил теперь вместе с нами, хотя в турнире участия не принимал и мог бы остаться в замке. Ему просто нравилось проводить время на природе и в нашем обществе.

Хагамар хоть и не был благородных кровей, но волей моего отца уже давно принадлежал к высшему кругу общества. Потому-то оба его сына имели право на участие в турнире без каких-либо ограничений. Сам Хагамар, получивший знания внутри своего таинственного ордена, военному делу был не обучен и в турнирах не участвовал никогда. Всякого рода бойцовские состязания были ему чужды и неинтересны. Я не был знаком с другими малефиками, но полагал, что и они, подобно Хагамару, не очень-то владели военным ремеслом. Другое дело – Ториэн и Редерик, которые воспитывались также, как и любые другие мальчики из благородных семей. Редерик был отличным бойцом, могучим юношей и в турнирах не уступал ни Хьюго, ни кому бы то ни был еще. Ториэн не мог сравниться с братом в военном мастерстве, но все же и он, при желании, мог бы помериться силами с другими бойцами. Вопросы чести этики и справедливости могла вызвать только его магия – слишком опасное преимущество для любого турнира.

Из уважения к Хагамару мой отец предлагал сделать для его младшего сына исключение, если тот поклянется не использовать магию во время поединков, но юноша сам отказался, не желая ставить короля в такое неловкое положение. Хотя мне думалось, что истинная причина отказа была в том, что Ториэн, также как и его отец, попросту равнодушен ко всем этим военным игрищам. Хотелось бы и мне иметь возможность – вот так вот запросто отказаться. Но мне было нельзя.

Сон мой, тем не менее, был крепок и спокоен. Никакие посторонние и, в особенности, потусторонние голоса более не тревожили мой разум, и я даже поверил, что все дьявольские бедствия мои наконец-то закончились, а впечатление, оставленное коварной библиотекой, прошло. Раны на поверхности души затянулись, я вновь был бодр, воодушевлен и полон сил. Пусть турнир – опасный вид развлечений, но это не место для убийств, во всяком случае, умышленных. И я никого убивать не собираюсь. Не собирался.

Когда я встал и вышел из своего шатра, утренний ветер объял мое вспотевшее тело. Как оказалось, я проснулся слишком рано даже по меркам лагерной жизни. Лагерь только начинал пробуждаться и как раз находился в том чудесном, сонном промежутке времени, когда еще не напоминал огромный муравейник, наполненный бесконечной суетой. Наш с Ториэном шатер находился на самой окраине, на вершине холма, чему я был чрезвычайно рад. Ночевать внизу я очень не любил, ведь снизу труднее заметить приближение хищника и спастись от него.

Однако отсюда, сверху, весь лагерь был виден как на ладони. Яркие разноцветные палатки напоминали пряничные домики какого-нибудь сказочного сладкого городка. И чем богаче был рыцарь, тем ярче, больше и причудливее был его шатер. Большие и маленькие эти шатры стояли, словно дамы в самых дорогих парчовых платьях на королевском балу, и каждая пыталась перещеголять других пышностью наряда и количеством украшений.

Они, точно гигантские грибы из зачарованного леса эльфов, вырастали здесь год за годом. Все рыцари без исключения душным и тесным комнатам городских постоялых дворов предпочитали ночевку на свежем воздухе. И теперь повсюду развивались красочные знамена, висели щиты с гербами, поодаль находился загон для лошадей. Еще немного и откроется ярмарка, где самые разные торговцы будут предлагать публике самые разные товары – от всяческой еды, до одежды, тканей, доспехов и коней.

Но это все потом, а пока вокруг раскинулась широкая равнина, холмы, вдали поросшие лесом. По их пологим зеленым и пока еще влажным склонам стелился утренний туман. Он смягчал и сглаживал их резкие очертания, превращая незыблемую земную твердь в нечто мягкое, призрачное и тающее, в утреннее море, которое я никогда не видел, и которое уходило в необозримую даль, где на востоке начинало светиться каким-то колдовским светом. Там бледно-желтые лучи зари окрашивали небесную лазурь в удивительный изумрудный, а иногда бирюзовый цвет. Таких цветов не должно быть на небе, но они были. Или это все еще сон? Такое удивительное, голубовато-зеленое утро приводило душу в состояние полной безмятежности и даже некоторой грусти, вызванной только осознанием скоротечности этого времени. Мысли о страшных снах, предстоящем турнире, Серебряной Завесе, уходили, отступали, как демоны перед молитвой, и хотелось остановить это мгновение навсегда, остаться в едином моменте, здесь и сейчас, слиться с этой прекрасной мимолетностью.

Но минуты неумолимо шли, и красота раннего утра сменялась суетой дня, надвигающегося, как чужеземная орда. Я не был в душе поэтом, но именно такие мгновения, словно драгоценные камни, хотелось мне поместить в сокровищницу своих воспоминаний, чтобы потом извлекать их из темных глубин сундука и любоваться таинственным блеском. Но, к сожалению, блеск их мерк, как только они уходили. Вот и это время прошло, а я еще долго сидел на мокрой от росы траве и смотрел на зарю, которая становилась все ярче, теряя первозданную девственность и чистоту.