Александр Мамутов – Теневик (страница 3)

– Помнишь? – тихо спросил Пётр. – Точно помнишь?

Алексей открыл рот, чтобы ответить, но замер. Лицо его изменилось – растерянность сменилась страхом.

– Помню, – повторил он медленно. – Помню, что наносил. Но… цифры… – он нахмурился, сжал виски пальцами. – Не могу вспомнить. Они… размыты.

– Началось, – сказал Ваня то, что поняли все.

Борис выругался – резко, зло:

– Что значит – началось? Что, чёрт возьми, происходит?

– То же, что случилось с лесорубами десять лет назад, – Пётр смотрел на туман. – Память уходит. Сначала записи. Потом воспоминания. А потом…

– Потом что? – Борис подошёл ближе.

– Потом остаёшься пустым. Оболочкой. Помнишь, как дышать, как есть. Но не помнишь, кто ты. Почему здесь. Куда идти. Молчание. Наконец Алексей выпрямился. В его движении была жёсткость принятого решения.

– Нужны ответы, – сказал он. – Факты. Понимание. Пётр, ты говорил про легенды. Есть кто-то, кто может объяснить… это? – он указал на карты, на туман, на всё происходящее.

– Омча, – Пётр кивнул. – Старик в посёлке, километров в пяти. Хранитель знаний. Шаман, если хотите. Если кто и знает про Теневика, так это он.

Два дня прошло с того вечера у костра. Два дня с тех пор, как Пётр рассказал про Теневика. Два дня, за которые туман стал плотнее, а память – тоньше. Егор проснулся от холода. После разговора о Теневике они долго сидели у костра, обсуждая план – найти Омчу, узнать про ритуал. Усталость взяла своё. Он провалился в тяжёлый сон. А утром обнаружил: между решением идти к Омче и этим рассветом – пустота. Провал.

Он не помнил, как заснул. Не помнил, снились ли сны. Только знал: прошло время – два дня, судя по календарю в дневнике. Но память о них размыта, будто кто-то стёр кадры из плёнки. Кусок времени, вырезанный из жизни. Он сел, провёл ладонью по лицу. Щетина царапнула пальцы – не брился дней пять, может, шесть. Пахло дымом и сыростью. Не просто сыростью – древней, въевшейся в кожу. На ящике рядом лежал новый дневник. Запасной, который он всегда брал в экспедиции. Старый…

Егор нахмурился. Где старый дневник? Он помнил, что открывал его вчера. Или позавчера? Страницы бледнели, буквы исчезали у него на глазах. Он потянулся к новому дневнику, открыл. Первая страница. Чистая. Белая. Ждущая.

Он взял ручку, написал дату: «День 17. Туман не отступает. Записи исчезают». Посмотрел на написанное. Чернила блестели – яркие, чёткие. Пока. Егор провёл пальцем по строке. Краска была влажной, хотя прошла уже минута. А потом – он видел это теперь ясно – буквы начали бледнеть. Едва заметно. Но – определённо. Теневик не просто забирает старую память. Он забирает способность создавать новую. Мысль оказалась холоднее утреннего воздуха. Он закрыл дневник.

Снаружи раздались голоса, глухие, обрезанные туманом. Егор натянул куртку, вылез из палатки. Туман был гуще, чем вчера. Намного гуще. Плотные слои белёсой массы лежали между деревьями, и даже первые лучи света – слабые, больные – не могли пробить завесу. Видимость – метра два, не больше. Дальше мир просто отсутствовал. Егор различал костровую яму, силуэты палаток, смутные фигуры людей. А за этим – ничего. Будто реальность по краю лагеря обрывалась.

Анна стояла у своей палатки. Неподвижно, как статуя, и в этой неподвижности было что-то неправильное – слишком напряжённое, слишком тихое. Егор подошёл ближе. Лицо у неё было бледным, восковым в сером свете. Глаза красные, опухшие – ночи без сна. Слёзы текли по щекам тихо, без рыданий, без звука. В руках она держала фотографию.

– Анна, – негромко позвал Егор.

Она не ответила. Не повернула головы, не моргнула. Стояла, глядя на снимок с той бережностью, с какой берут в руки икону. Егор заглянул через плечо. Фотография была неправильной. Не испорченной – неправильной. По изображению расползалось пятно – тёмное, пепельное, будто кто-то прижёг бумагу окурком. Оно шло от центра к краям, поглощая лицо женщины. Стирая черты.

– Мама, – прошептала Анна. Голос дрогнул. – Это моя мама.

Егор молчал. Что он мог сказать?

– Единственная фотография, – продолжила Анна. – Единственная, которая у меня осталась после… – она сглотнула. – Я пронесла её через всю Сибирь. Через все эти годы. Сохранила. Берегла. И теперь…

Она подняла снимок к свету. Бумага выглядела неправильно даже на вид – тяжёлой, плотной, превращающейся во что-то чужое.

– Вчера это была просто фотография. Сегодня… посмотри.

Егор взял снимок. Бумага была холодной. Неприятно холодной. И запах – тот самый. Сгоревшие сосновые шишки. Обугленная смола. Запах тумана.

Запах Теневика.

– Подпись тоже исчезла, – Анна показала на нижний край. – Я подписывала этот снимок три года назад. Архивными чернилами.

А теперь… будто меня там никогда не было.

– Это как с моим дневником, – Егор вернул ей фотографию. – Сначала исчезает внешняя память. То, что мы записали. Сфотографировали. Зафиксировали.

– А потом? – спросила она глухо.

– Потом внутренняя, – честно ответил он. – Воспоминания.

Анна закрыла глаза. Новые слёзы прорезали старые дорожки.

– Я уже теряю её лицо, – прошептала. – Без фотографии не могу вспомнить точно. Пытаюсь представить – и всё размыто. Как сквозь мутное стекло.

– Омча говорил, что есть способ остановить, – Егор положил руку ей на плечо. – Ритуал. Плата.

– Какая плата может вернуть лицо матери?

– Не вернуть, – сказал он. – Остановить дальнейшую потерю.

Голос из-за спины – резкий, злой:

– Вот именно. Поэтому мы уезжаем. Сейчас.

Борис. Он стоял у грузовика, сумка через плечо, лицо жёсткое.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.