Александр Макеев – Сиблаг НКВД. Последние письма пастора Вагнера. Личный опыт поиска репрессированных (страница 4)
Это продолжалось до тех пор, пока в 1948 году не вышел приказ МГБ СССР от 28.08.1948 № 0015 – сейчас известный, а тогда совершенно секретный – «Об организации работы по ссылке, высылке и ссылке на спецпоселение». В первой же статье приказа говорилось: «Впредь всех осужденных к ссылке, высылке и ссылке на поселение за вражескую деятельность и антисоветские связи направлять только в следующие местности: […] В Казахскую ССР, за исключением Алма-Атинской, Гурьевской, Южноказахстанской, Актюбинской, Восточноказахстанской и Семипалатинской областей». Так моя прабабушка, «враг и антисоветчик», оказалась в поселке Аральск Кызыл-Ординской области, прямо на берегу Аральского моря, а дочери остались в Актюбинске и Оренбурге (там после техникума работала средняя, Тильда). Семью разделили – и у каждого была подписка о невыезде.
Прабабушка прожила в Аральске до 1956 года, до самого своего освобождения. Сначала работала на рыболовецком судне, потом смогла устроиться в больницу водников. Мой папа – ее внук – вспоминал, как маленьким ребенком был в гостях у бабушки Паулины. Вокруг одни солончаки, питьевую воду завозили раз в день, и можно было наполнить только одно ведро. Жившие в Аральске ссыльные чеченцы варили из металла огромные ведра и могли набирать себе больше воды, чем остальные. Соседство было непростым: прабабушка рассказывала, как местный врач не смог спасти кого-то из чеченских детей, тот умер в больнице, и родственники ребенка хотели врача убить. Паулина прятала его у себя.
Я читал дело и видел, как Паулина, а потом и ее повзрослевшие дочери пытались оспорить разделившую их высылку, писали ходатайства. На все письма приходил один ответ: «в ходатайстве отказать», «данных для освобождения от административной высылки не имеется».
Паулина адресовала письма Берии[9], просила выпустить мужа пораньше, чтобы он успел приехать до навигации, так как ей очень тяжело одной растить троих детей (стр. 55). Повзрослевшие дочери тоже писали в НКВД, надеясь вернуть мать из Аральска на их обеспечение. Позже они же просили рассказать о том, в чем состояла вина отца, так как они до сих пор чувствуют на себе печать «дочерей врага народа». Эти письма – простые, искренние и наивные – невозможно читать без слез. Все они были аккуратно подшиты к делу.
Паулина пробыла в ссылке восемнадцать долгих лет. Интересно, что в «Заключении об отмене высылки», подписанном в 1960 году, уже после официального снятия Паулины с учета, есть такой абзац: «Учитывая, что Вагнер В.Б. был осужден за такое преступление, ответственность родственников за которое по закону не предусмотрена […] полагал бы административную высылку, как необоснованно примененную в 1937 году […] отменить». То есть не было никаких законных оснований для высылки Паулины с детьми – но она состоялась, и все ходатайства регулярно отклонялись. Кривая логика социалистической законности.
Несмотря на то, что никакого следствия не было, папка с делом прабабушки была толстая: много внутренней межведомственной переписки. Я читал документы в хронологическом порядке и понимал, как взаимодействовали органы в то время: приказ – отчет, запрос – ответ, запрос – справка. В одном из таких ответов, касавшихся Вольдемара, меня насторожила строчка: «По сообщению Нач. Опер. Чекистского Отдела ОИТЛ ИТК УНКВД по Новосибирской области от 9/IV-40 года за №-55-4460 был осужден Тройкой УНКВД[10] по НСО по I категории». Я еще не был знаком с «профессиональным жаргоном» чекистов, но у меня появилось ощущение, переходящее в уверенность: я понимаю, о чем здесь говорится. Подозрения подтвердились. В одной из справок я встретил те самые страшные буквы «ВМН» – высшая мера наказания. Было ясно: то, что мы знаем о судьбе прадеда, – неправда. У моего исследования появилась цель.
Я пробыл в архиве до самого вечера, а когда закончил, попросил изготовить полную копию дела, исключая буквально несколько страниц. Мне пытались возражать, но это было бесполезно. Я точно знал, что мне нужно. Копию сделали, и я вернулся в Москву.
Через полтора месяца пришли копии дела Вольдемара из Санкт-Петербурга, из Саратова прислали копии его дела 1931 года. Собирался настоящий семейный архив.
Это был уже не случайный интерес – исследование превращалось в настоящий проект. Материалы копились, нужно было отслеживать сделанные запросы и полученные ответы, планировать дальнейшие шаги. Я завел планировщик Trello – и он очень помогает мне до сих пор. Все запросы, ответы и полученные материалы я сканировал и сохранял цифровые копии, используя облачный сервис. Все распределил по папкам. А чуть позже стал не только сканировать материалы, но и расшифровывать, чтобы их можно было использовать в работе. Семейный архив начинал приобретать системный вид.
В качестве интернет-ресурса для своего проекта я выбрал базу данных «Открытый список»[11]. Работающая по принципу «Википедии», она позволяет самостоятельно создавать и редактировать страницы репрессированных родственников, добавлять фотографии, делать перекрестные ссылки, писать подробные биографии. Сейчас эта база насчитывает более трех миллионов биографических справок и является одной из самых крупных баз репрессированных в российском интернете.
Задачи я перед собой поставил такие: выяснить судьбу Вольдемара в лагере и найти информацию о его сестре и трех братьях. План выглядел простым, но оказалось, что каждый из пунктов имеет свои подводные камни. Дальше мне придется отойти от хронологии поиска, чтобы избежать путаницы. Все происходило параллельно по нескольким направлениям, но я решил рассказать о судьбе каждого родственника в отдельной главе.
Сразу вынужден признать: судьбу самого старшего ребенка в семье Готтлиба Вагнера – дочери Елизаветы – мне, к сожалению, так и не удалось отследить. Известно, что она родилась в 1883 году, а в 1920 году вышла замуж за фельдшера Тимофея Федоровича Ермакова, который, как и семья Вагнеров, проживал в селе Рейнгардт (Осиновка) Автономной Республики Немцев Поволжья. Тимофей Федорович отучился в медицинском университете в Саратове, и Ермаковы перебрались в село Красный Яр. Там Тимофей стал работать врачом, а Елизавета – акушеркой. Отыскав наградные документы Тимофея Федоровича, я узнал о том, что во время Великой Отечественной войны он был майором медслужбы и служил начальником терапевтического отделения госпиталя легкораненых № 1597 5-й Гвардейской дивизии. Награжден медалью «За оборону Сталинграда» и орденом Красной Звезды. Но это все, что мне удалось найти о Елизавете и ее муже. На все запросы о возможном применении к ним репрессий я неизменно получал отрицательные ответы. Быть может, им повезло, спасла русская фамилия мужа или случай, и под каток репрессий они не попали. Чего нельзя сказать о младших братьях и их семьях.
1 На снимке в верхнем ряду слева направо: дочь Вольдемара Фрида, сестра Елизавета, жена Паулина.
В нижнем ряду слева направо: муж сестры Елизаветы – Ермаков Тимофей, дочери Вольдемара Изольда и Гильда, Вольдмар Вагнер. Предположительно, Ленинград.
2 Сестра Вольдемара Елизавета с мужем Тимофеем Ермаковым. Предположительно, свадебная фотография. Рейнгардт, 1920 год.
Следственное дело Паулины Вагнер № Р-3983.
Второе дело Вольдемара Вагнера, Ленинград, 1935 год, № П-59825.
Александр. Учитель из Саратова
«Александр Богданович Вагнер, 1887 года рождения, окончил три класса реального училища, по специальности народный учитель, с 1914 по 1918 в царской армии, в Красном селе музыкантом. После революции тоже учитель, живет в Саратове – Белоглинская, 33, при школе. Как мне известно, не арестовывался» – вот что я знал об Александре Богдановиче из протокола допроса его младшего брата Вольдемара от 4 апреля 1935 года.
Все нужные вводные были: полное имя, год рождения, место проживания, профессия – и я без труда нашел его в списках «Мемориала». Репрессий Александр Богданович не избежал: арестован 24 апреля 1938 года, после полугода следствия осужден по статьям 58–10 (антисоветская агитация и пропаганда) и 58–11 (организационная контрреволюционная деятельность) УК РСФСР и приговорен к 10 годам ИТЛ.
Уже понимая, что все дела, связанные с «политическими» арестами, с большой долей вероятности находятся в местных управлениях ФСБ, я написал запрос по месту ареста Александра – в УФСБ России по Саратовской области. К письму приложил копию листа из протокола допроса Вольдемара. Александр упоминался в нем в качестве брата, что доказывало мое родство с этим человеком. Остальные документы я уже предъявлял в саратовском УФСБ, когда побывал там лично.
Прошло чуть больше месяца – и в почтовом ящике лежал конверт: архивная справка и копии материалов дела Александра. Копии основательно «замаранные». Все фамилии, кроме фамилии Вагнер, были закрыты (стр. 70–79).
Логика «вымарывания» фамилий не ясна мне до сих пор. Видимо, степень «секретности» зависит от конкретного управления и сотрудников. Довольно часто я получал материалы с полностью открытыми данными, включая фамилии работников НКВД, – и это абсолютно правильно. Согласно законодательству об архивной работе, есть срок давности защиты персональных данных: любая информация, если ее не засекретили специально (решением комиссии), должна быть открыта по прошествии 75 лет. Но на практике так происходит далеко не всегда.