Александр Махнёв – Жизнь продолжается (сборник) (страница 3)
– Да что-то не по себе, устал, наверное, наговорился сегодня от души, по самое не хочу. Устал.
– Дядя Миша, как же ты в голове такую энциклопедию держишь? Всё, что ты говоришь, знать надо. Я со своими двумя высшими образованиями не владею такими знаниями. Как это у тебя получается?
– Чудак человек, сравнил, тоже мне. Тебе вон чуть за тридцать, а ты уже большой человек, скоро подполковником будешь, а там и генералом, поди. У тебя свои дела. А я, что я, времени свободного много, книг в пароходстве завались. На службе пить нельзя, вот и балуюсь чтением. Читаю много, а потом своим дамам, внучатам рассказываю. Девки, знаешь, от стиха просто млеют, им не мои руки и ещё там что-то от меня нужно. Они стихи любят. А внуки, те уже на третьей строчке засыпают. А мне то и нужно. Вот так-то. Вот и весь секрет. Другой вопрос, что память не подводит, это да. Не жалуюсь пока.
Я подумал: «Глянешь на него – ну алкаш алкашом, в чём душа держится, просто удивительно.
А глаза закроешь, слушая, как он читает стихи, и не верится, что ему за семьдесят. Нет, так рассказывать о поэтах прошлого, их стихах и их стихи может только человек, очень сильно любящий поэзию, и, наверное, жизнь…».
Я понял простую истину. Он жив поэзией. Этот простой дед, мариман Миша, помешан на поэзии, на судьбах поэтов, их жизни. Именно так рассказывать о поэте может только влюблённый человек. Вот и всё объяснение.
Почти полтора месяца провёл я в больничной палате госпиталя. Приезжали родные, сослуживцы, друзья, отец приехал, жена еженедельно навещала. Всё это, естественно, настраивало на позитивный лад, поднимало настроение. Однако радовала и близость вечера, встреча с поэзией в интерпретации дяди Миши.
Казалось, так будет бесконечно.
Пришла пора операции на второй руке нашего рассказчика. С улыбкой на лице, с добрым настроением уходил тот на операцию.
– Вот, братцы, если всё подчистят нормально, завтра же уйду домой, соскучился до смерти. Ну, я пошёл, не поминайте лихом.
Операция пустячная, под местным наркозом, час работы – и жених готов под венец. Это мы так думали в те часы.
Проходит час, другой, нет дяди Миши. В коридоре какая-то суета, беготня.
Послал я самого молодого в разведку. Что там случилось? А волнение какое-то зрело в душе.
Прибегает наш посланник, белый как стена.
– Что? Что случилось, рассказывай?
Заплакал наш боец.
– Умер наш дядя Миша! Умер! Сердце остановилось.
Все в шоке.
Не может такого быть, мы же вот только что его провожали, с улыбкой уходил, радовался, что домой скоро. Не может быть.
Уже ближе к ночи наш доктор рассказал:
– Инфаркт у дяди Миши, сердце изношено до предела. И не в операции на руке дело, просто сердечко остановилось.
Опять просто. Как всё просто получается. Взял человек и умер.
Да. Не молод.
Большую жизнь прожил, надорвал сердечко.
Может, так и было.
Но мы не верили.
А как же мы? Как мы без него, без его рассказов, без его усмешки, улыбки, весёлых глаз?
Эгоист человек. Только о себе, да о себе. Вот и дядю Мишу мы не простили: «Куда ты, дружище? А мы как же?»
А дядя Миша откуда-то, уже сверху, своим тихим мягким голосом:
– Всё нормально, мужики, не переживайте. Так надо. Все там будем.
Последний день земной
Рассказ об отце
Мы все умрём, людей бессмертных нет,
И это всё известно и не ново,
Но мы живём, чтобы оставить следу
Дом иль тропинку, дерево иль слово…
Этого статного, высокого старика знали в доме все.
Появился здесь он сравнительно недавно, лет, может, пять-шесть назад. Говорят, переехал поближе к дочери после смерти жены.
Каждый день, примерно в одно и то же время, он выходил на прогулку. Медленно, с достоинством раскланивался с местными кумушками, оккупировавшими скамейки, и такими же, как и он, стариками, мирно беседовавшими на солнышке, или просто бездумно сидящими на лавочках в ожидании невесть чего.
Маршрут также был одинаков. В горочку вдоль домов, мимо овощных палаток, кулинарии, почты, к гастроному. Здесь он, как правило, кое-чем из продуктов отоваривался и по этому же маршруту двигался в сторону дома.
Выходил он из дому и вечером, часиков в пять. Это уже была просто прогулка. Но она, как правило, зависела от погоды. В дождь и слякоть гулять не было смысла.
Местные относились к нему по-разному. Народ жил здесь всякий. В основном работяги, их жёны. Разведёнки, вдовы. Дом в своё время, лет эдак тридцать назад, сдавался для заводчан. Вот и жил здесь люд попроще.
Кто-то по пьяни мог фыркнуть вслед, кто-то мог нагрубить, опять же не от большого ума. Но то, что его здесь уважали, не вызывало никакого сомнения. Народ как-то подтягивался, смирнее становился, что ли, при его приближении.
А он с мягкой полуулыбкой:
– Здравствуйте, доброго здоровьица. Как настроение? Как дела? Приветствую Вас. Спасибо, и Вам того же.
Эти вроде бы дежурные фразы, сказанные им, воспринимались как добрые пожелания спокойствия, уверенности в себе, как доброе приглашение жить мирно, по-хорошему. И, прямо скажем, эти слова действительно поднимали настроение.
Сколько ему лет?
Если поглядеть издалека на его медленную статную походку – лет шестьдесят пять, семьдесят, не более. Наверно, офицер в отставке, не иначе. Чуть поближе видно – потрепала жизнь человека. Вон и рука правая трясётся, и спину уж больно прямо держит.
Да, видать, потрепала жизнь.
Но красив в молодости был, это безусловно. И сейчас вдовушки-старушки именно такого дедка, спокойного, уверенного в себе хотели бы видеть рядом с собой.
Звали старика Владимир Алексеевич. Лет ему и вправду было немало, восемьдесят четыре уже стукнуло. И жизнь действительно его потрепала. Война, более тридцати лет службы по военным гарнизонам. Болячки, которые накинулись как по команде после семидесяти. Смерть жены. И вот он здесь, в двухкомнатной квартире, одиноко доживает свои годы.
Был ли он несчастлив?
Да нет, ни в коем случае. Дай Бог каждому прожить такую насыщенную и интересную жизнь.
Но одиночество, некая моральная усталость уже сказывались.
Ничто не изменило его привычку и сегодня.
На дворе январь, двадцать девятое число. Снег, пасмурно, лёгкий ветерок. Чуть ниже нуля на градуснике. Обычная для этих мест погода.
Вот он вышел, постоял пару минут, опираясь на палочку. Посмотрел по сторонам, чуть прищурив глаза, как бы привыкая к уличному свету. Всё, можно двигать. На улице пустынно, народ на работе да по домам. Лавочка у дома тоже пуста, мёрзнут местные барышни, у окон сидят, небось, греются рядом с батареей.
Под ботинками хрустит снежок. Раз, два. Ещё шажок, ещё шаг. Машин тоже почти не видно. Тихо, сразу понимаешь – день будний.
Зашёл в магазин. Вот уж где не бывает пусто.
Глянем, что есть поесть? Ты смотри, так и стихами можно заговорить. Есть, что поесть. Булочку к обеду. Масло не забыть. Творожок. Ну, вроде всё.
К выходу.
Ботинки опять в ритм. Раз, два. Один, второй. Палка ритм сбивает. Но куда же без неё, родимой! Треугольник, как говорят, жёсткая фигура. Не дай Бог упасть. Не встану.
Остановился у забора детского садика. Любил он смотреть на детишек. Любил их непосредственность, весёлый, радостный смех. Любил смотреть, как мамаши расхватывают малышей по вечерам, обнимая их, глядя на весёлые родные мордочки, обещают всякие сладкие блага, лишь бы поскорее помчаться домой, где уж, наверно, заждались домашние, и муж вот-вот придёт с работы усталый. Надо еду подогреть. А малыш заигрался с таким же, как и он сам. Надуется, заревёт. Не хочу домой! Дай доиграть!
А сейчас малышей не видно. Холодно. В группах, наверное, в куклы играют, занимаются с воспитателями. Вон в окнах ярко горит свет. А во дворе только Петровна, дворничиха детсадовская, мерно скребёт снежок лопатой.
Вспомнил своих. Близняшки у них с Еленой Ивановной. Родились такие разные, Сашенька толстячок, плакса. Дочурка, Татьянка – молчунья, улыбается радостно, видя мамку, ластится к ней. Сынок с тёмными волосиками, дочка светленькая. Такие разные…
«Как-то в выходной Лена с мамой, Антониной Мартыновной, на пару часов по делам пошли к родне. Автобусов не было, а пешком в одну сторону километра три-четыре, не менее. Уж и инструктировала молодая жена, и рассказывала, что и когда детишкам дать поесть, как и когда положить спать. Ну, всё рассказала. Малышам было что-то около годика каждому.