Александр Любищев – Расцвет и упадок цивилизации (сборник) (страница 65)

Выходит, что мнение и прогрессивных, и реакционных деятелей было согласным: все считали Гоголя объективным революционером. Что Николай I не считал Гоголя субъективным революционером, ясно из того, что Гоголь сам не только не подвергся никаким репрессиям, но и пьеса «Ревизор» не была, насколько мне известно, снята с репертуара; напечатаны были, и довольно скоро, и «Мертвые души». Ясно, что Николай I верил искренности Гоголя, что в его намерения не входило разрушение государства, но так как положительная программа Гоголя, по его собственному признанию, не удалась, то похвала Гоголю, «неудачнику», также, по его собственному признанию, рассматривалась как похвала его «объективно революционной» деятельности и потому похваливший Гоголя Тургенев заслуживал несравненно большей кары, чем сам Гоголь. Тут все логично. Но верно ли основное положение, на котором, очевидно, сходились и Белинский, и Николай I, что сатира Гоголя имела объективно революционизирующий результат? Думаю, согласие этих двух антиподов объясняется только тем, что Белинский в своих суждениях слишком поддавался велениям чувства, а Николай I был просто болван.

Можно ли сказать, что в «Ревизоре» осмеян больше всех Николай? Во-первых, конечно, если Николай I и сказал эту фразу, то сам не придал ей значения, иначе Гоголю пришлось бы несладко. Во-вторых, действительно ли в «Ревизоре» осмеян весь строй? Конечно, нет: говоря об отсутствии положительных героев в «Ревизоре», позабывают не только смех (смех-то может быть разный), но главное – самого настоящего ревизора, который, правда, не появляется на сцене, но приезд которого возвещает жандарм. В самом архиблагоустроенном государстве в захолустье (каким является место действия «Ревизора», я слыхал, что реальным образцом этого города был небольшой уездной городок Устюжна) всегда может накопиться весьма недоброкачественная публика. Вопрос лишь в том, имеется ли правильно действующий аппарат для искоренения таких безобразий. И такой аппарат действительно есть и его страшно боятся разложившиеся чиновники. Поэтому умный царь сделал бы такой вывод из пьесы «Ревизор»: надо усилить аппарат ревизии, пополнять его знающими и честными людьми и тогда исчезнут те безобразия, которые так прекрасно изобразил Гоголь, – спасибо ему за это. Но неумные деспоты не любят правды, они, как дети, избегают горького лекарства и врачей боятся, как врагов.

И это неуменье отличать честных правдивых друзей от врагов свойственно в целом всякому деспотическому строю. Прекрасную иллюстрацию мы имеем в биографии самого В. Г. Короленко. В пятом томе того же собрания сочинений имеются две его превосходные статьи: «Старец Федор Кузьмич» (герой повести Л. Н. Толстого) и «Процесс редактора „Русского богатства“». Как известно, Короленко был привлечен в 1912 году к судебной ответственности за оскорбление верховной власти за то, что он повесть Л. Толстого поместил в редактируемом им журнале. Правда, судебная палата оправдала Короленко после блестящих речей его защитника Грузенберга и его самого, но до суда в судебной палате не было ясно (хотя это было ясно, например, историку Шильдеру[179]), что отождествление личности старца Федора Кузьмича с Александром I есть величайшая апология Александра, а отнюдь не оскорбление. Шильдер правильно пишет, что если бы это было верно, то Александра I можно было бы признать святым. Ведь по легенде о Федоре Кузьмиче, Александр не просто отрекся от престола и ушел в монастырь, а принял образ бродяги, претерпел наказание плетьми и ссылку на каторжные работы. Где, в какой истории мы видим что-либо подобное? Но в редакционной печати перед революцией подымались голоса о канонизации принявшего схиму Ивана Грозного или «мученика» Павла I (не забудем, что в XX веке не было линейного корабля или вообще военного корабля, носившего имя великого, но грешного Петра, зато один из самых лучших броненосцев носил имя «Павел I»), а подлинная художественная канонизация Александра I воспринималась как «оскорбление». Недаром говорит старое изречение: «Кого Бог хочет погубить, разум отнимет». Совпадение оценок объективной значимости Гоголя у Белинского и Николая I объясняется просто тем, что Белинский в свои суждения вкладывал слишком много чувства, а у Николая I было слишком мало ума.

Никакого решительно революционного значения сатира Гоголя не могла иметь. Ведь у Гоголя нет ни намека на критику крепостного строя: просто он талантливо показал, как много дураков и сволочей имеется в современной ему России (а сейчас их мало?), но это он не связывал никак с крепостным правом. По-моему, я не ошибусь, но из «Ревизора» вообще трудно заключить, что в то время было крепостное право. В «Мертвых душах», если не считать Плюшкина, все остальные – приличные хозяева; но даже у Плюшкина крепостные реагируют бегством – он же предлагает Чичикову купить беглые души. А Собакевич – просто превосходный хозяин: все мужики у него здоровые, крепкие, избы у всех прочные и даже колодцы сделаны из чрезмерно прочного дерева; судя по описанию Гоголя, деревня Собакевича на проезжих произвела бы более благоприятное впечатление, чем многие современные русские деревни, например, в Ульяновской области, некоторые из которых состоят из крытых соломой изб. С любой точки зрения Собакевич кажется более приятным и положительным типом, чем тот, кого сам Гоголь считал образцом его положительного человека, – Скудронжогло, который не мечтает о реформах крепостного права, смеется над умниками, которые заводят для мужиков богоугодные заведения, и над Дон-Кихотами, которые открывают для них школы, мешающие мужицким детям заниматься прямым делом, или откупщик Муразов. Муразов довел свое состояние за сорок с лишком миллионов и, по мнению Скудронжогло, «скоро половина России будет в его руках». При этом оба этих почтенных «приобретателя» выставлены абсолютно честными людьми. На вопрос Чичикова, что все это вначале, разумеется, было приобретено не без греха (про Муразова), Скудронжогло отвечает: «Самым безукоризненным путем и самыми безукоризненными средствами… Миллионщику незачем прибегать к кривым путям. Прямой-таки дорогой ступай, и бери все, что ни есть перед тобою…» Короленко правильно пишет: «Скудронжогло честно пользуется созданной тогда уже многими неправдой крепостного строя, а Муразов честно наживается на откупах, освобождение от которых Россия через несколько лет приветствовала, как вторую эмансипацию». И отношение к откупам, как к отвратительному явлению, вовсе не было свойственно только XIX веку: вспомним, какую ненависть вызывали евангельские мытари (это не мешало бы помнить христианину Гоголю) и откупщики времен Французской революции (отчего погиб и Лавуазье).

3. Основание неудачи Гоголя. Гоголю не удалось изобразить добродетельных людей. Правда, он и сам иногда подсмеивался над своим стремлением выводить добродетельного человека, но в современной ему действительности он его не нашел. Неужели их вовсе не было тогда? Конечно, нет; тогда было сколько угодно добродетельных людей в простом народе, который Гоголь хорошо знал, и среди интеллигенции, и среди военных (ведь тот военный инженер, который высказал резкое неодобрение Белинскому за его «Бородинскую годовщину», был несомненно положительный тип, и во времена Гоголя было их немало). Да потому, что Гоголю нужен был не просто добродетельный человек, а добродетельный человек из крепостников, помещиков. Только тогда поставленная им перед собой задача – укрепление крепостного строя – могла бы получить удовлетворительное разрешение. А для этого необходимо показать, что крепостной строй способен на движение вперед. Вот почему он избрал в положительные герои не Собакевича, который прочно стоит на месте, а несравненно более хищных Скудронжогло и Муразова, вот почему он имел намерение в последнем томе «Мертвых душ» показать чудесное преображение в положительных героев первого тома вплоть до Чичикова и Плюшкина: «чудесное преображение нарисованного им страшного „Портрета“ тогдашней России было бы достигнуто и смертный грех его смеха заглажен». Но Гоголь явно ставил перед собой невозможную задачу. Даже величайший гений не сможет опровергнуть таблицу умножения, а необходимость отмены крепостного права была ясна даже Николаю I: он только считал, что с этим нельзя торопиться и оставил эту задачу решать сыну. Мы знаем, что и несравненно более умный Александр II чрезвычайно тревожился перед проведением решенной уже реформы и опубликование подписанного манифеста состоялось, насколько мне помнится, через две недели после его подписания. Из трех возможных путей: 1) революционного (который тогда только начинался), 2) эволюционного (путем реформ), на котором тогда стояли большинство прогрессивных людей и 3) консервативного (сохранение крепостного права) – Гоголь выбрал третий путь. Почему? По Короленко: «Острая от природы, но мало тронутая культурой, мысль его работала в узком круге» (этим Короленко объясняет малую любознательность, которую проявлял Гоголь за границей, но тем же можно объяснить и малую критичность в отношении устоев русской государственности). «Под влиянием ложных идей, развивавшихся в отдалении от жизни, он изменил собственному гению и ослабил полет творческого воображения, направляя его на ложный и органически чуждый ему путь. С этим вместе он подавил в себе всегдашний источник бодрости, помогавший ему бороться со страшным недугом… И „Вий“ взглянул на него своим мертвящим взглядом». По Короленко, таким образом, причина неудачи – ложные идеи и врожденный недуг: он умер после вандальского уничтожения своих новых рукописей, через 10 лет после окончания первого тома «Мертвых душ» не от определенной болезни, а от все возраставшего душевного угнетения. «Он пал под бременем взятой на себя невыполнимой задачи», – писал об этом Сергей Тимофеевич Аксаков. Умер он совершенно так же, как умер его отец, Пульхерия Ивановна и Афанасий Иванович – «таял, как свечка, сохнул, и, наконец, угас, как она, когда уже ничего не осталось, что могло бы поддержать его жизнь». Сам Гоголь писал про отца, что он умер не от какой-либо определенной болезни, а единственно «от страха смерти».