Александр Любищев – Расцвет и упадок цивилизации (сборник) (страница 55)
Но не все армяне были таковы. Националисты-армяне (Дашнакцутюн) мечтали о возрождении независимого армянского государства из армянских частей России и Турции. Горечь поражения и ненависть к «изменникам» армянам и побудила Энвера и Талаата перейти к новому курсу и, не разбирая правых и неправых, обречь всех армян на депортацию из родных мест и постепенное истребление. Значит, все-таки магометанство виновато? Нет, в том же романе Верфеля приведен, между прочим, замечательный диалог между западноевропейцами и представителями настоящих мусульман, решительных противников всей политики Энвера, в том числе и попытки геноцида. «Какие зверства производят ваши магометане», – обращается западный европеец. «Так какие же Энвер и Талаат магометане? Они ваши воспитанники, получившие образование и воспитание в Париже и других прогрессивных центрах Европы». Мы знаем, что одним из актов младотурецкого правительства был акт о внешней европеизации – запрещение носить старинный головной убор турок: феску. И характерным для новой Турции является отказ от религиозного обоснования государства.
Взамен этого появилось чисто этатистское обоснование. По конституции Турецкой республики турком считается всякий человек, родившийся на территории Турции (если только он не является потомком иностранца), независимо от религии и национальности. На территории Турции и других государств возникло много новых государств с преимущественно магометанским населением, но с весьма различной идеологией: есть чисто исламистские государства на религиозной основе: Пакистан, Саудовская Аравия, Йемен, Марокко. Есть чисто этатистское: Турция. В качестве государства с национальным (скорее нацистским) характером можно назвать Египет, называющий себя Объединенной Арабской Республикой, хотя настоящая ОАР – объединение Египта и Сирии – существовала лишь очень короткое время. Среди многочисленных пандвижений: панславизм (наиболее успешное), пангерманизм, панроманизм (мыслимый, но, кажется, вообще не существующий) панарабизм, пантюркизм, панмонголизм, панисламизм – наиболее наступательный характер в настоящее время обнаруживает не панисламизм, а панарабизм и панмонголизм (желтая опасность). Наиболее кошмарные черты показал пангерманизм в лице гитлеризма.
Сравнивая таким образом исламские государства с иными, мы видим при беспристрастном рассмотрении, что в своих преступлениях исламские государства не хуже гяуров, а во многих отношениях лучше. Почему же тогда все решительно исламские цивилизации впали в ничтожество даже тогда, когда не было внешних причин, а христианские имели разнообразную судьбу, но многие дали блестящую цивилизацию, не показывающую признаков упадка, а иудеи сохранили высокую культурную традицию, невзирая на исключительно неблагоприятную историю евреев?
Посмотрим, какими общими чертами характеризуются все исламские государства? Сначала – период блестящего расцвета: «просвещенный абсолютизм» калифов, покровительствующих наукам и искусствам, большая религиозная и национальная терпимость. Потом «просвещенный абсолютизм» сменяется непросвещенным, но могущественным деспотизмом. Лозунг «я раб, но раб царя вселенной» примиряет подданных с их жалкой политической ролью. Непросвещенный деспотизм, как всякий подобного рода деспотизм, хотя и ограничен цареубийством (прекрасное выражение мадам де Сталь[121]), широко практиковавшимся в магометанских странах, сохраняет устойчивость в силу «классовой верности» класса эксплуататоров, не дающих «изменников», переходящих на сторону эксплуатируемого народа и могущих обновить устарелый социальный строй, как это постоянно происходило в христианских государствах. Марксисткое выражение «вся история человечества есть история классовой борьбы» справедливо для всех государств, развивших централизованный деспотизм, приводящий неизбежно к упадку. Позиция «класс против класса» никогда не приведет к прогрессу, так как угнетенный класс для своего освобождения нуждается в идеологии и в руководителях, имевших досуг для того, чтобы выработать эту идеологию. Принцип борьбы никогда не бывает ведущим фактором прогресса.
Для мусульманских государств характерно слияние духовной и светской власти: калифы, шейх-уль-исламы, сохранившиеся под тем или иным именованием и в современных исламистских государствах. При этом доминировала всегда светская власть. Науки и искусства были под непосредственным покровительством просвещенных калифов (аналогичные явления были редкостью в христианском мире). Были, видимо, еретические движения (мутакаллимы), которые занимались философией и наукой вне официальной религии, но они особого развития не получили. Поэтому, когда калифы перестали быть просвещенными, культура оказалась лишенной всякой поддержки и, если и сохранила некоторое развитие, то исключительно в области техники, преимущественно военной: говорят, турецкие луки могли посылать стрелы на дистанцию в 500 метров, то есть значительно превосходили по дальнобойности первые ружья (всего на 50 метров). В мусульманских государствах среди духовенства возобладали антикультурные тенденции, подобные тем, которые в христианстве двигали Кириллом Александрийским[122] и многими другими противниками всякой «эллинской премудрости», что и привело к трагической судьбе Улугбека, выдающегося астронома Самарканда. Культура падала, падала и экономика, но, видимо, в конце концов остановилась на некотором неважном, но сносном уровне.
Мусульманская религия, сыграв отрицательную роль в поддержке мусульманского империализма и в преследовании культуры и свободы, сыграла положительную роль, добившись стабилизации бытовой морали на уровне, превосходящем таковой у христиан. Но она не могла приостановить падения воинственности и патриотизма, свойственных исламу в период его расцвета. Великие мусульманские государства, некогда завоевавшие обширные пространства, делались жертвой совершенно мизерных армий завоевателей: вспомним хотя бы завоевание русскими Средней Азии. По малости жертв со стороны завоевателей и по готовности туземцев помогать временами русским (жители Хивы, как говорят, помогали русским солдатам взбираться на стену, спуская им веревки) это «завоевание» скорее походило на присоединение страны отнюдь не против воли населения[123].
Отрицание рабства и смертной казни возникло, кажется, только на христианской почве. Мечты о справедливом социальном строе восходят к идеям Града Божьего Августина, и первыми выразителями этого идеала были доминиканец Фома Кампанелла и ревностный католик Томас Мор, сложивший голову на плахе за верность католическим принципам. В то время как наука в исламе не имела органической связи с духовенством, в христианстве ее развивали монахи и клирики под покровительством ряда просвещенных пап, пока не пришло время отрезать пуповину, связывающую развивающуюся науку с клерикальными и полуклерикальными организациями. До нового времени практически все выдающиеся общественные движения (Реформация, Английская революция, Американская революция, движение анабаптистов вплоть до восстания тайпинов в Китае), ставившие определенные прогрессивные цели, шли под христианскими знаменами. Великая Французская революция, отказавшись от христианских лозунгов, сохранила верность идеализму, идейно родственному христианству. Насколько мне известно, в мусульманском мире было много политических переворотов, но не было переворотов, ставивших перед собой социальные цели.
Вот в этом отсутствии духа свободы, отсутствии долгой идейной традиции, независимой от светской власти, стремлении к ограниченным целям я вижу основную причину падения мусульманских цивилизаций. Тут мы имеем полное сходство с Римской империей: римляне могли бы быть наследниками великого эллинского духа, но они промотали великое наследство, сохранив от него лишь материалистические и узко практические направления. Варвары не разрушили Римскую империю: они – только метла истории, выметшая накопившийся римский мусор.
Возвратимся к разговору Натана с Саладином и постараемся вложить в уста Натана такие слова, которые мудрый еврей мог бы произнести, если бы он мог предвидеть будущую историю.
«Великий Саладин, притча с кольцами показывает, что отличить подлинную ценность от фальшивой может только практика и судить о достоинствах религий можно только по плодам религий: по тому, как ведут себя адепты той или иной религии. Но воздержимся от окончательного суждения. Суд истории может быть нелицеприятен, но он обладает несколько неприятным свойством: бесчисленным количеством кассационных инстанций. Первый критерий практики: победа. „Наше дело правое – мы победили“. Справедливость торжествует. Но этот критерий не дает возможности решить вопрос о преимуществе магометанской и христианской религий. Когда-то великий калиф (Омар[124]? А. Л.) завоевал Иерусалим: очевидно, он был прав. Но с первым Крестовым походом пришли христиане-франки, овладели Иерусалимом и создали христианское королевство. Значит, христианство право? Но вот пришел ты, Саладин, и выгнал христиан из Иерусалима. Ислам прав? Но вот пришел безбожный Фридрих II Гогенштауфен[125] и на короткий срок (так как папа не захотел поддержать безбожника) вновь овладел Иерусалимом: значит, атеизм прав? Но мусульмане снова овладевают Иерусалимом, и на долгий срок.