Александр Любищев – Расцвет и упадок цивилизации (сборник) (страница 42)

Даже не соглашаясь с Л. Толстым в его полном отрицании личности в истории и признавая значительную роль ведущей части общества в истории, можно насчитать по крайней мере пять антитез, каждая из которых допускает по крайней мере две модальности (что при независимом сочетании дает 32 комбинации), однако Фишер принимает из всех них только одну. Перечислю эти антитезы:

а) природа ведущей части общества. Р. Фишер принимает элиту чисто reнетически: между тем ее можно понять как актив социально-психологической природы. Генетическая природа чрезвычайно консервативна, социально-психологическая чрезвычайно изменчива, и потому размеры актива могут сильно меняться без всякого изменения его генетической природы;

б) соотношение ведущей и ведомой части общества. Фишер склонен (это ясно из духа его книги) принимать резкую границу между элитой и массой. Но можно принять, что здесь разница чисто количественная и что без активности массы ведущая часть ничего не сможет сделать. Ведущая часть – актив – должна увлечь, а не гнать пассивную массу. Генетическое понимание ведущей части общества вовсе не отрицает такую возможность, так как генетика принимает как рецессивное состояние генов, так и колебание доминантности в зависимости от условий;

в) изменение или неизменность знака активности. Очень часто в доказательство пассивности массы приводят факты, когда масса шарахается от одной крайности к другой, от «Осанна!» к «Распни его!». Но, во-первых, не доказано, что эти противоположные крики произносились теми же самыми людьми (а не представителями противоположных партий), а, во-вторых, такие крайние колебания известны и в отношении ряда выдающихся личностей, причем некоторые из них из противников определенного движения делались вождями того же движения (апостол Павел, освободитель Шотландии Брюс[86]);

г) наличие или отсутствие периодичности исторического процесса. В понимании Р. Фишера история определенной цивилизации заключает только один цикл: подъема, потом упадок без надежды на возрождение (гипотеза возможного возрождения в его теории отсутствует). Если принять ведущую часть как актив идейной природы, то там при полной неизменности генотипа, надо ожидать увлечение определенной программой, ее исчерпание, разочарование и затем возможность построения новой программы;

д) наконец, вопрос о наличии роковых моментов в истории. Авторы, отрицающие роль личности и вообще ведущей части общества в истории, подобные Л. Толстому, оперируют многочисленными фактами, где смена личностей нисколько не влияла на ход развития того или иного государства. Классическим примером является Римская империя. Большинство цезарей умерло, как известно, насильственной смертью от рук заговорщиков, которые, конечно, могли изменить и структуру общества, и ход политики. Все это оставалось неизменным до гибели античного Рима. Совершенно несомненно, что роль актива чрезвычайно меняется от очень значительной до совершенно нулевой. У человека роль его активности очень значительна, когда он идет по краю пропасти и, строго выбирая свои шаги, может преодолеть опасный участок пути, но если он уже сорвался в пропасть, то тут его активность не имеет решительно никакого значения. Если не считать, что крупные личности, или актив, выделяются массой по мере надобности и при надобности всегда находятся, то это делает непонятным угасание великих цивилизаций от внутренних причин.

Во всех этих случаях Фишер игнорирует возможности разных модальностей для каждой антитезы.

6. Две формы наследственности

Из пристрастия к монизму во всех областях мысли Р. Фишер склонен принимать только одну форму наследственности, именно генетическую, связанную с хромосомами. Даже в области биологии этот монизм совершенно не бесспорен, что касается социологии, тут, несомненно, существует идеологическая наследственность, совершенно не связанная с хромосомами. В самом широком понимании она связана с характерной особенностью человека – языком; в культурных странах она имеет своих отчетливо выраженных материальных носителей: книги, памятники прошлого и проч. Как в организмах задачей наследственности традиции ведают половые клетки, так и в культурных государствах имеются живые хранители идеологической наследственности: ученые, духовенство, писатели, философы и т. д.

Идеологическая наследственность имеет, конечно, свои законы, кое в чем сходные с законами генетической наследственности: возможно комбинирование разных направлений, есть нечто подобное расщеплению: полифуркация идейных направлений у последователей великих учителей. Но есть и большие различия. В идеологической наследственности полностью отсутствует проблема осуществления – самая трудная проблема генетической наследственности. Но в связи с этим имеет полное значение наследование приобретенных свойств. Можно говорить и об эволюции доминантности. По остроумной гипотезе того же Р. Фишера гены, первоначально рецессивные, могут сделаться доминантными не в силу своего собственного изменения, а в силу изменения взаимодействия с другими генами. В идеологической наследственности подобным образом многие положения с течением времени приобретают все большую прочность и способность противостоять ревизионистским попыткам.

Вряд ли можно говорить, что действие идеологической наследственности совершенно независимо от генетической. В развитии таких сторон человека, необходимых для идейной работы, как ум, талант, терпение, темперамент, воля и проч., несомненно наличествует генетический компонент, хотя и подверженный влиянию среды в большей степени, чем многие морфологические признаки: этот компонент влияет, в частности, на выбор профессии, но не на содержание идеологических концепций. Не следует думать, что в самом окостенелом классовом обществе, как, например, в средневековом феодальном строе, место каждого человека было определено его положением. Такой строгий детерминизм имел место, пожалуй, только в отношении старшего сына при майоратной системе: он должен был руководить имением своего отца. Но другие сыновья имели значительную свободу выбора: или они могли мечом завоевать собственное имение (а мест для применения такой деятельности было достаточно), или шли по гражданской линии (судьи и прочие администраторы), или, наконец, в духовенство. Все это были нормальные профессии для феодала; запрещена была в силу идеологической наследственности «буржуазная» деятельность (торговля, промышленность), и неодобрительно относились к ученой деятельности; но сделавшись монахом, склонный к науке человек мог ею заниматься в свое удовольствие, пока его деятельность не затрагивала определенных сфер.

Но и представители угнетенных классов – рабы и крепостные – не были строго детерминированы в своей судьбе. Наиболее энергичные уходили в эмиграцию, другие поднимали восстание или превращались в разбойников (а эта группа была необыкновенно стабильна, несмотря на жесточайшие репрессии), и, наконец, имелись шансы, вполне легальные, перехода в более привилегированное сословие. В античной Элладе рабы, участвовавшие в освободительных войнах, переходили в метеки – свободных, но не полноправных граждан, а метеки – в полноправных граждан. Даже в античном Риме был класс вольноотпущенников, показывавший все время тенденцию к росту.

И все-таки важнейшим качеством развивающихся цивилизаций было наличие разных, в значительной степени независимых друг от друга потоков идеологической наследственности. В Средние века в феодальном обществе среди господствующих или по крайней мере достаточно обеспеченных слоев общества было по меньшей мере три таких независимых потока: 1) у феодалов: почетные занятия – война и охота, необходимые – суд и управление имениями через своих агентов, для украшения быта поддерживали искусство и ремесла, но сами этим не занимались: 2) растущая буржуазия – торговля, ремесла и проч. – цеховое устройство создавало свою собственную идеологию, совершенно отличную от идеологии феодалов; 3) духовенство, монастыри: ведали религией и в этом же ведомстве находилась, так сказать, внештатная отрасль – наука. Во всех этих потоках была ведущая часть, элита или актив, но для выдвижения в каждом потоке требовались свои качества и потому совершенно невозможно говорить о какой-то единой элите или едином активе. Эти три потока в виде трех сословий и выступили совершенно четко, например, во времена Великой Французской революции.

Новые идеологические «мутации», конечно, стимулировались внешними, прежде всего экономическими, причинами, но содержание их обусловливалось предшествовавшей идеологической эволюцией. Например, протестантизм был вызван в значительной мере распущенностью папства и всей Католической церкви того времени, крайним выражением которого была продажа индульгенций – доведенное до крайности злоупотребление великим принципом милосердия. Неудивительно, что протестантизм выдвинул взамен принципа милосердия ветхозаветный принцип справедливости, доведя его у пуритан до совершенно антихристианского отрицания возможности исправления грешника (художественный показ этой стороны пуританизма дан в пьесах О. Уайльда[87], который и перешел в конце жизни в католичество). Не все протестанты виноваты в умалении принципа милосердия: квакеры в этом не повинны, но мне неизвестны истоки этой замечательной секты. Иногда критерий антикатолицизма оказывается чисто внешним. Так гуситы – «чашники» – взяли символом чашу, чтобы подчеркнуть, что они отрицают принятый Католической церковью обычай сухого причастия.