Александр Любищев – Расцвет и упадок цивилизации (сборник) (страница 36)
Первое понимание измены: одностороннее и притом вероломное нарушение обязательств – измена присяге, своему государству, своему сюзерену. О таком понимании измены речи быть не может, так как Новгород Великий был суверенным государством, не подчиненным Москве. Как известно, Иван III придрался к тому, что в одном дипломатическом акте новгородцы назвали его не «господином», а «государем». Но описка не может считаться нормальным обязательством, требующим безусловного подчинения. А суверенное государство и его руководители имеют полное право вести переговоры о взаимопомощи с соседями, в особенности тогда, когда ясно чувствуют (и в данном случае эта тревога не была напрасной) наличие серьезной внешней опасности. Формально-юридическое обвинение в измене совершенно бессмысленно.
Не будем формалистами. Согласимся понимать под изменой – измену какому-либо великому принципу. И этим принципом сочтем необходимость объединения России. А с какой целью? Объединения для объединения? – В интересах народа. Какого народа – новгородского, в первую очередь, выразителем которого должна была быть Марфа Борецкая. Думаю, что, при известных условиях, объединение новогородского народа со всем русским народом, было бы выгодно, но речь шла не об объединении на определенных условиях, а о безоговорочной капитуляции Великого Новгорода перед Москвой. И если мы посмотрим на всю историю, то вряд ли сумеем согласиться с тем, что завоевание Новгорода принесло пользу новгородскому народу. Новгород был гораздо богаче и культурнее Москвы, а когда меньшая, более богатая и культурная часть присоединяется безоговорочно к большей, менее богатой и менее культурной части, то обычным результатом является то, что большая часть попросту подвергает меньшую часть самому безудержному грабежу, и притом вовсе не в интересах народа большей части (это оправдало бы экспроприацию), а в интересах кучки эксплуататоров большей части.
И новгородцам можно было вспомнить не такую уж давнюю историю, когда предшественник московских князей Андрей Боголюбский (по какому-то недоразумению причтенный к лику святых) подверг страшному разгрому мать городов русских древний Киев, не пощадив даже церквей и монастырей (хорош святой!). А основатель Москвы, Юрий Долгорукий, не зря, очевидно, получил свое прозвище, видимо, руки были загребущие, глаза завидущие. И все потомство Ивана Калиты, за исключением последнего царя, Федора Иоанновича, было серией монархов, которые, в первую очередь, были рвачами и довольно беспринципными, пользовавшимися любыми средствами для увеличения своего могущества.
Но ведь результатом рваческой политики потомков Калиты было объединение русского народа вокруг Москвы и освобождение от татарского ига. И в интересах всего русского народа и в благодарность за освобождение Великий Новгород должен был присоединиться к Москве. Разберем порознь: интересы и благодарность.
Как известно, решительная битва за освобождение Руси от татар, Куликовская, произошла до присоединения Новгорода к России. Следовательно, объединение Новгорода с Москвою было ненужно для освобождения. И присоединение Новгорода к Москве не ликвидировало татарской проблемы: неоднократно Москва подвергалась набегам татар и даже в 1572 году, при «великом государе» Иване IV она подверглась совершенному сожжению от крымских татар. Мы вернемся еще к этому вопросу и покажем, что, может быть, было бы справедливо обратное: если бы не было насильственного присоединения Новгорода к Москве, возможно, не было бы и крымского погрома Москвы 1572 года.
Перейдем к вопросу о «благодарности». В политике, как нигде, можно отстаивать справедливость принципа «права на неблагодарность есть драгоценнейшая из свобод». Свобода, конечно, не абсолютная, а понимаемая в том смысле, что если следование высшим принципам требует на определенном этапе нарушения требования благодарности, надо быть неблагодарным. Но и в политике, и в личной жизни требования благодарности имеют место только в том случае, если благодетель сознательно оказал благо облагодетельствованному и при этом понес те или иные личные жертвы. Если же благо свалилось помимо всякой воли, или даже против воли благодетеля, то «облагодетельствованный» решительно никаким законам благодарности не связан. Никак нельзя согласиться со словами Пушкина по отношению к Наполеону:
так как в намерения Наполеона вовсе не входило указание русскому народу его высокого жребия, а нечто прямо противоположное. Становясь на этот путь, придется признать благодетелями и Гитлера, и самого черта (извиняюсь перед чертом, что я его считаю как будто хуже Гитлера), так как по авторитетному свидетельству Мефистофеля, он является:
«Частью всякой силы, которая всегда стремится ко злу, и всегда производит добро».
Мы тогда должны быть благодарны и Тамерлану, который своей карательной экспедицией против татар отвлек их от готовящегося нового похода на Русь.
Поэтому наивны и претензии многих наших политиков к Западной Европе, что она должна быть благодарна России за то, что та отстояла Западную Европу от татарского нашествия. Верно, отстояла, но при этом мы думали только о самих себе и совсем не интересовались Западной Европой, а при случае устраивали союзы с татарами против форпоста Западной Европы – Польши – и этим задерживали ликвидацию татарщины в Европе.
Ну уж если говорить о благодарности к какой-нибудь одной особе, то, пожалуй, на первое место мы должны поставить подлинно святого князя, Александра Невского, который, как известно, был в основном новгородским князем, а не московским, и следовал лучшим традициям наших древних князей. Он одержал блестящие победы над лучшими иноземными армиями, стремившимися подчинить русский народ, воспользовавшись грозой с Востока, и при этом проявил и высокий полководческий талант и бесспорную воинскую доблесть, и он завершил свою, к сожалению, слишком короткую деятельность блестящей дипломатической победой.
Можно себе представить обстановку его последней поездки в Орду. Полководец, привыкший вести свои храбрые дружины от победы к победе, ехал без войска, совершенно беззащитный, на милость свирепых покорителей России. Он знал участь своего отца, погибшего в Орде, и он должен был понимать, что его личная доблесть еще усугубляет опасность: великий соблазн был у хана прикончить талантливого полководца, раз он сам оказался в его пасти. Можно было бы думать, что Александр спасся благодаря подхалимскому исполнению воли завоевателей, что было обычаем московских князей: но известно, что, будучи в Орде, он добился отказа хана от намерения вербовать русских в свои войска. Я не знаю, каким путем он этого добился; нелегко это ему далось, но думаю, что вряд ли во всей истории дипломатии можно найти более блестящую дипломатическую победу. На обратном пути из Орды, как известно, великий князь скончался: может быть большую роль в его преждевременной смерти сыграло страшное напряжение, которое он претерпел за свое многомесячное пребывание в Орде.
Можно себе представить, какой соблазн был у Александра Невского идти по другому пути: поддержать намерение хана забирать русских в войска хана и постараться путем подкупов и иным путем оказаться во главе этих русских войск. Помочь татарам завоевать дальнейшие области, выдать кое-кого из неугодных ему русских князей, втереться в доверие хана, использовать это доверие для присоединения остальных русских областей, а затем, достаточно укрепившись, свернуть голову самому хану. Весьма возможно, что этот путь объединения России и освобождения от татар был бы наиболее экономным в смысле затраты человеческих жизней, и приблизительно эта методика и была осуществлена московскими князьями с тем отличием, что они имели в виду прежде всего свои интересы как московских князей и только потом несколько приблизились в лице своих лучших представителей, в частности Дмитрия Донского, к общерусским интересам.
Но у Александра Невского был не «московский характер», и он, вероятно, не предвидел всей грядущей судьбы России и его любимого города Новгорода. И если у него и были колебания, на какой путь вступить, то, вероятно, решающим стало то, что избранный им путь был честнее, принципиальнее и был более связан с личной опасностью для него. Героям свойственно выбирать героический путь, и не бросим упрека нашему доблестнейшему князю, что он был слишком честен и храбр, чтобы применять методику московских великих князей. Ну, а не-героям свойственно выбирать негероический путь. Наши древние князья встречали врага с мечом в руке во главе своих дружин, и эта древняя традиция возродилась лишь на короткий момент в лице Петра Великого, который и формально порвал традицию Москвы, перенеся столицу на север, ближе к Новгороду, в Петербург.
А как поступали московские великие князья при приближении татар к Москве: начиная от Дмитрия Донского и кончая Иваном IV, все без исключения бегали из Москвы на север, предоставляя руководство обороны своим воеводам. Как известно, так поступил даже лучший и храбрейший из московских князей, Дмитрий Донской, поручивший оборону Москвы герою Куликовского сражения князю Владимиру Андреевичу. Ну, а наихудший из наших московских «ханов», Иван Грозный, поступил совсем уж «по-княжески»: спасителя Москвы от нового татарского погрома, князя Михайлу Воротынского, по какому-то нелепому доносу беглого вора, подверг мучительной пытке, от которой доблестный князь и скончался. Так о какой же благодарности можно говорить для Новгорода по отношению к Москве?