Александр Лысёв – Т-34. Выход с боем (страница 7)
Они не знали точно своего местоположения. Но казалось очевидным по всем доступным внешним признакам, что находятся где-то на направлении главного удара немецкого прорыва. Так оно и было в действительности.
Накануне наступавшие с запада части фельдмаршала Манштейна, пробив внешнее кольцо советского окружения, вышли навстречу группировке генерала Штеммермана, продвинувшись до реки Гнилой Тикич. Однако мосты через реку оказались разрушенными. Тем не менее в некоторых местах окруженных и деблокирующих немцев разделяли считаные километры. Этой ночью предстоял последний рывок из котла. Его надлежало сделать из района Шендеровки. Здесь сосредотачивались ударные части, были стянуты танки и бронетранспортеры окруженной группировки, еще располагавшие боеприпасами и горючим. В окрестностях Лысянки уже находились передовые машины подошедшего немецкого 3-го танкового корпуса. Командир XI армейского корпуса генерал артиллерии Вильгельм Штеммерман разделил свои части на несколько колонн. Поставив в первый эшелон танковую дивизию СС «Викинг» и добровольческую бригаду «Валлония», усилив их пехотными соединениями, сам остался в арьергарде с двумя пехотными дивизиями. В ту ночь на 17 февраля 1944 года немцы из котла пошли на решительный прорыв. Надо отдать должное немецкому командующему – он будет со своими солдатами до конца и погибнет в бою во время прорыва. Его обнаруженное потом тело по личному распоряжению генерала Конева в знак уважения будет погребено с воинскими почестями немецкими военнопленными. История, схожая с историей гибели и похорон генерала Ефремова под Вязьмой в 1942 году. Только в 1944-м русские и немцы поменяются местами…
Решение выводить с собой из котла группу советских военнопленных, в которой были Терцев с Ветлугиным, явно принималось на уровне среднего или младшего командного состава. Оно выглядело тем более странным, что в Шендеровке немцы оставили на милость победителям более двух тысяч своих раненых, которых невозможно было транспортировать. С ранеными остались медики-добровольцы. А возможно, и не было никакого специального решения по военнопленным. Просто, получив приказ на выдвижение, тот самый фельдфебель в пестром шарфе загрузил их ночью в остававшийся почему-то до сих пор в его распоряжении грузовик. В баке грузовика почему-то до сих пор плескался бензин. И они поехали. Пришел бы приказ посадить в грузовик немецких раненых или взять на борт панцергренадеров для прорыва – вне всякого сомнения, пленных вывели бы в поле и скосили несколькими пулеметными очередями. Или просто перекололи бы, чтобы не шуметь. Война есть война, и иллюзий на сей счет испытывать не стоило. Но другого приказа не поступило. Видимо, в суматохе. И фельдфебель, которому тоже наверняка не была известна вся обстановка даже непосредственно вокруг него, просто продолжил выполнять поставленную накануне и до сих пор не отмененную задачу…
Так или иначе, той ночью они погрузились и двинулись в путь. Ни немцы в колонне, ни тем более советские военнопленные не знали, что происходило в те минуты впереди. Они не знали и не могли видеть, как были построены германские пехотинцы в первой линии прорыва. Как им было приказано разрядить винтовки, чтобы не выдать свое скрытное продвижение к передовым советским позициям раньше времени случайным выстрелом. Как ходили по рядам офицеры и унтер-офицеры, заставляя открывать затворы «маузеров» и проверяя точное выполнение своих распоряжений. Как лязгали негромко примкнутые по команде штык-ножи. Начало атаки должно было быть исполнено беззвучно ударом именно в штыки. Дерзко, стремительно и отчаянно – можно сказать, в исконном русском стиле…
Пролог рывка был бесшумным. Точнее, со стороны советских блокирующих позиций раздавалась дежурная беспокоящая стрельба из стрелкового оружия. Иногда ночь прочерчивали яркие вспышки пулеметных трассеров. К этому фону давно привыкли по обе стороны линии противостояния. Немцы молчали, ничем не выдавая себя. Передовые полки колонн прорыва, числом своим не более нескольких сотен человек в каждом, продвигались в полной тишине. Иногда случайные слепые пули выбивали пробиравшихся по зарослям кустарника к речной пойме гренадеров. Снопами валились в рыхлый ноздреватый снег убитые. Стиснув зубы, оставались лежать раненые, окрашивая снег своей кровью. А цепи в грязно-белых парках с пристегнутыми опознавательными ленточками на рукавах все шли и шли, пригибаясь в невысоком кустарнике. Из темноты вынырнули у самых наспех выдолбленных в насте и земле неглубоких окопов. Обрушивая за собой брустверы из подтаявших днем и снова схваченных морозом ночью кусков льда, хлынули вниз на головы красноармейцам германские пехотинцы. Отчаянно заработали ножи, заточенные саперные лопаты, топоры и приклады. В короткой и яростной схватке передовые части окруженной группировки за считаные минуты захватили линию советских окопов.
Захлебывающуюся скороговорку стрелкового боя и вспышки гранатных разрывов в ночи услышали уже спустя почти час после начала движения. До этого грузовик с пленными двигался с потушенными фарами. Скорость была не быстрее, чем у пешехода. С двух сторон от бортов, спереди и сзади практически вплотную волнообразной массой двигались немецкие гренадеры, увешанные оружием, с заткнутыми за пояса гранатами на длинных деревянных рукоятках. Бой впереди разгорался. Откуда-то сбоку ударили минометы. С грохотом колонну грузовиков и пехоты обогнали танки и самоходки, расшвыривая за собой гусеницами во все стороны мерзлые комья земли. Коротко рявкнула артиллерия. Ей в ответ защелкали с характерным пристуком танковые орудия. Временами от всполохов разрывов становилось светло, как днем.
Грузовик притормозил. Пленные, вжимая головы в воротники, сгорбившись сидели вдоль бортов. Терцев осторожно огляделся по сторонам. Насколько хватало глаз, со всех сторон на них наплывали грязно-белые и серо-зеленые массы, ощетинившиеся винтовками с примкнутыми штыками, автоматами, взятыми на плечи пулеметами, взваленными на спины легкими минометами. Они накатывались на грузовик, обтекали его грозной и длинной шевелящейся змеей и продолжали свое движение вперед. Колонна, в которой они двигались, в бой пока не вступала. В отсвете очередного всполоха Терцев перехватил устремленный на него снизу взгляд майора-артиллериста, которого перед выездом они затащили с собой в кузов и уложили на деревянные доски настила. Сделал отрицательный знак глазами. Тот понимающе кивнул. Пока предпринять что-либо не было возможности…
Колонна между тем свернула на полевую проселочную дорогу. По сторонам за просевшими сугробами темнели вдалеке голые ветви деревьев перелеска. А вдоль бортов их грузовика, то и дело цепляясь и опираясь о них руками, все продолжали и продолжали шагать солдаты противника. Впереди и за ними ползли еще какие-то машины. Капитан прислушался. Вроде бы бой смещался влево. Несколько раз их фельдфебель в цветастом платке вылезал на подножку кабины, тревожно всматриваясь в контрастирующую с темным небом, даже ночью белеющую снежную даль. Проходивший мимо лейтенант в шинели и фуражке с высокой тульей, на которую прямо сверху был натянут шерстяной подшлемник, что-то проговорил фельдфебелю и махнул рукой вперед. По рядам пехоты прокатилась негромкая команда. Солдаты впереди медленно расступались в стороны. Их грузовик, следуя за трехосным «Мерседесом» с затянутой тентом кабиной, начал прибавлять ход. Сзади подтянулись остальные автомашины. Некоторые из них, заскользившие и утыкавшиеся в высокие снежные отвалы, облепляя со всех сторон, возвращала на накатанную колею дружно набегавшая пехота. Терцев снова переглянулся с майором. Прошло уже, наверное, больше четырех часов с момента начала движения. Кругом было чистое светлеющее поле и забитая вооруженным до зубов неприятелем дорога. Бежать пока некуда…
Они, разумеется, не могли знать обстановки, складывавшейся на всех участках прорыва. Неведомо им было, как дошедшие до реки гренадеры, прижатые продольным огнем советской артиллерии и минометов со стороны стенок пробитых ими коридоров, метались в поисках переправ. Как напиравшие следом колонны, не имея возможности переправиться через неширокую, но предательски разлившуюся речку, бросали машины, орудия, обозы, технику. Как начавшие нести огромные потери немцы кидались в ледяную воду, переправляясь на другой берег вплавь, оставляя на этой стороне груды оружия и снятого обмундирования. Как несла река, прибивая к обледеневшей береговой корке, трупы убитых и умерших от переохлаждения. Как стонали, кричали, плакали и стрелялись брошенные на земле и в повозках раненые. Как где-то огрызались огнем и наводили переправы из подручных средств, бочек из-под горючего, досок и срубленных второпях прибрежных деревьев. И как на каких-то участках, сумев все-таки пробиться именно к подготовленным заранее и удерживавшимся переправам, выходили из котла под градом посылаемого со всех сторон свинца танки и бронетранспортеры с гренадерами на броне.
Их колонну принялись трепать уже перед самым рассветом. С темнеющего холмистого перелеска ярко блеснули огоньки сразу нескольких артиллерийских выстрелов.