Александр Лысёв – «Поворот все вдруг!». Укрощение Цусимы (страница 27)
– Садитесь.
И с нажимом, таким тоном, который должен был объяснить все, представился:
– Цибулевич-Панченко.
– Веточкин, – кивнул подбородком Петя и забросил свои пожитки в тарантас.
26
– Н-да, обслуживание… – поморщился Цибулевич-Панченко, косясь на китайца в переднике не первой свежести. Тот как ни в чем не бывало кидал деревянной ложкой с огромной сковороды нарезанную ломтиками жареную картошку в глиняные миски. Они сидели в станционном буфете, ожидая поезда на Ляоян – до этого места им было по пути. Веточкин направлялся к месту службы согласно предписанию, а Цибулевич ехал писать, по собственному его выражению, «настоящие фронтовые статьи». Приправив нехитрое блюдо специями неизвестного происхождения, китаец выставил миски на выскобленный деревянный стол перед посетителями заведения.
– Приборы подай, морда косорылая! – не выдержал журналист.
Китаец порылся в кармане передника и извлек оттуда металлическую вилку. Выложив означенный предмет сервировки стола перед Семеном Семеновичем, расплылся в благодушной улыбке, блеснув знанием этикета:
– Ножика, извините, нету…
И, прежде чем журналист успел сказать что-либо еще, умчался обратно на кухню с неизменной улыбочкой на скуластом лице.
– Ну зачем вы его так, право слово, – вступился за китайца Веточкин.
Цибулевич осторожно поковырял вилкой кусок мяса, заявленный в меню как баранина. Проворчал:
– Черт знает что, собачатина какая-то…
– А хоть бы и так! – бодро отозвался Петя, уплетая свою порцию за обе щеки. – Очень кушать хочется.
Журналист покосился на юношу, достал из-за пазухи плоскую фляжку, обреченно отхлебнув большущий глоток, крякнул и тоже принялся за еду. Делать нечего – все более приличные заведения были забиты до отказа. Впрочем, тем, кто проделывал путь из России на Дальний Восток в военное время, к подобным неудобствам было не привыкать. Этот харбинский буфет был еще достойным заведением по сравнению с трактирами и забегаловками на маньчжурских и сибирских станциях. Там царили постоянные очереди, теснота, давка, перекусы на бегу. А пищу китайцы в Маньчжурии зачастую вообще кидали в тарелки просто руками – и ничего, посетители ели да похваливали! Так что привыкший за время пути к отсутствию столичного комфорта Веточкин не испытывал ни малейших неудобств. Напротив, считал, что сегодня они вполне недурно отобедали. О чем и завил с набитым ртом Цибулевичу-Панченко.
– Н-да… – только и смог прокряхтеть на это журналист. Порцию свою тем не менее доел до конца и он…
Им повезло – на Ляоян подали настоящий пассажирский поезд. Вместе с толпой военных и гражданских пассажиров, заполнивших сидячие вагоны, Цибулевич и Веточкин разместились на своих местах. Вокруг них оказалась публика без разбора чинов и положений – от фронтовых офицеров до каких-то мастеровых в потрепанных пиджаках и брюках, заправленных в сапоги.
– Хорошо, хоть китайцев нет, – исподлобья оглядев рассевшуюся по вагону публику, проворчал Семен Семенович.
Успевший уже привыкнуть к манере общения Цибулевича, Веточкин пустился в пространные рассуждения о том, что как раз китайцы здесь быть и должны, что они гостеприимные хозяева, а наши отношения строятся с ними на основе взаимовыгодного сотрудничества и, безусловно, уважения. И все это должно быть направлено ко всеобщему процветанию…
– Да бросьте вы, ей богу… – махнув рукой, оборвал Петину тираду на полуслове Цибулевич.
Веточкин помолчал, поглядел некоторое время в окно – там все те же однообразные степные пейзажи. Поезд полз ужасно медленно. Журналист дремал, прикрыв глаза. Или делал вид, что дремлет. Любознательный Петя покрутил головой, поневоле прислушиваясь к разговорам вокруг. Пестрая компания молодых штаб-офицеров, расположившихся на скамьях справа от прохода, ехала на передовую. Причем ехала, судя по разговорам, явно не в первый уже раз за эту войну. Компания была пестрой в прямом смысле слова – рубахи и гимнастерки были на офицерах самых необычных оттенков: от коричневых и цвета хаки до васильковых и кумачовых. Один был даже в каком-то фантастическом обмундировании с желто-зелеными пятнами и разводами.
«Неуставная форма одежды», – отметил про себя закончивший недавно полковую учебную команду вольноопределяющийся Веточкин.
– Что делать, господа, – ровным голосом вещал «желто-зеленый» офицер. – Приходится применяться к местности. Пошил вот себе на заказ.
– Цвет, прямо скажем, неприличный, – заметил его попутчик в васильковой рубахе с погонами поручика.
– Зато с двадцати шагов не различишь. Ваша цветовая гамма менее удачна.
– Зато эстетичнее, – парировал поручик.
– Нет, ну тогда уж щеголяйте в парадном мундире. Вот где эстетика! – вмешался в разговор третий. – А на войне, господа, лично я с марта хожу в солдатской шинели. У нас в батальоне после первого же боя японцы выбили половину офицеров – те издалека в цепи выделялись…
– Да, давно не секрет, что наши солдатики рубахи нарочно в грязи марают – маскируются…
Невольно внимавший разговору Веточкин перевел взгляд на свою белую косоворотку и даже потеребил пальцами подол – призадумался, а не пошить ли и ему что-нибудь более подходящее к ведению боевых действий в современной войне? Надо прислушиваться к полезным советам, пусть даже и случайным.
– Ну что, Еремеев, профукали туннель? – услышал у себя за спиной Петя продолжение другого разговора.
Повернувшись вполоборота назад, Веточкин навострил уши. Говорил казачий урядник, усмехаясь и покусывая пшеничного цвета ус.
– Да не звони ты на всю округу, – приглушенно отвечал уряднику здоровенный бородатый казак, чья фамилия, видимо, и была Еремеев.
– Был взрыв, но движение уже восстановлено, – добавил третий казак, сидевший у самого прохода с шашкой между колен.
– Хунхузы безобразят, – пояснил Еремеев. – Они и в мирное-то время шалили. А теперь и вовсе разгулялись – война! Японцам служат, змеи подколодные.
– Ну, туннель-то рванули, – подначивал урядник. – Эх вы, стража хренова!
– А ты потяни тут лямку, да не один год! – прогудел Еремеев, явно раздражаясь. – Приехал только, гусь этакий, а советы уже раздаешь. К тому же повторяют тебе – движение восстановлено. Мы в перестрелке троих свалили. На башках косы накладные…
– А подо мной опять коника ухлопали, – горестно вздохнул третий казак, поправляя шашку.
– Везучий, – протянул урядник.
– Чего?
– Могли бы тебя.
– Это да.
– Типун тебе на язык, прости Господи, – закрестился Еремеев. – Хватило с меня и лазарета по прошлой весне…
Петя невольно передернул плечами. Дела тут, однако! Еще до фронта не доехали, а уже взрывают, стреляют…
На очередном полустанке Веточкин выбрался размяться. Журналист на променад не пошел.
– Буфет здесь отвратный, ездил я тут уже, – объяснил свой отказ вылезать из вагона Семен Семенович.
Петя купил рисовые лепешки и бутылку молока у китайца-лоточника на перроне. Содрали рубль с полтиной – форменный грабеж! Но перекусить надо было, а прогонных денег у него еще оставалось прилично. Паровоз подал призывный свисток. Вместе с несколькими новыми пассажирами Веточкин поднялся на площадку вагона. Дернувшись и громыхнув сцепкой, поезд пополз дальше, медленно набирая ход. Входивший перед Веточкиным в вагон статный офицер показался Пете знакомым. Приглядевшись к нему повнимательнее, Веточкин громко окликнул его на весь вагон:
– Хлебников! Господин Хлебников!
Офицер замер, незаметно положив руку на кобуру револьвера. Потом медленно развернулся к счастливо спешившему по проходу ему навстречу Пете.
– Господин Хлебников! – улыбался Петя, подходя вплотную к своему старому знакомому. Разглядев чин, приветствовал его по-военному:
– Здравия желаю, господин ротмистр!
Хлебников (уж будем его так называть и дальше) быстро огляделся по сторонам. Затем изобразил на лице сначала недоумение, а затем радостное узнавание:
– Веточкин? Петр! Какими судьбами?
– Да я вот… – начал Петя, но Хлебников взял его под локоток и, уводя с прохода, проговорил:
– Давайте присядем.
Петя, разумеется, не заметил, но от ротмистра эта деталь не укрылась – сидевший на вагонной скамье казак Еремеев, услышав фамилию Хлебников, когда они проходили мимо, проводил их долгим внимательным взглядом…
– На войну, на войну, – предваряя расспросы Веточкина, говорил Хлебников, когда они уселись рядом. – А вы, Петя, такой молодец – оставить мирные занятия, когда отечество оказалось в опасности. Вижу, вольноопределяющийся, – кивнул на выпушки на веточкинских погонах Хлебников. – Я вами горжусь. Без малейшего преувеличения!
– Ну что вы, право… – зарделся Петя. И после неловкой паузы блеснул своими знаниями из области воинских знаков различия: – А вас повысили до ротмистра.
– Да, было дело, – небрежно провел пальцами по погону с одним просветом на своем плече Хлебников и потер верхнюю губу. Кошачьи усы над ней были сбриты.
– Здравствуйте, любезнейший, – раздался голос рядом.
Хлебников дернулся, на мгновение лицо его отразило неподдельное изумление. Но тут же, взяв себя в руки, расплылся в широченной улыбке.
– Семен Семенович! Вот так номер! Сегодня просто день встреч какой-то. – И уже привычно затараторил дальше: – Приятнейших встреч, должен признать!
– Весьма интересных встреч, – загадочно и очень серьезно произнес Цибулевич-Панченко.