Александр Лысёв – «Поворот все вдруг!». Укрощение Цусимы (страница 17)
19
Зима застала 1-ю Дальневосточную эскадру на стыке двух океанов. Вопреки ожиданиям, Индийский океан миновали вполне благополучно. А вот Тихий встретил русские корабли отчаянными штормами. Эскадра упорно пробивалась сквозь непогоду на северо-восток.
Адмирал Фелькерзам расхворался и был совсем плох. Скрывать от личного состава эскадры это обстоятельство стало невозможно. Состояние здоровья командующего не могло добавить бодрости духа его подчиненным – от старших офицеров до последнего матроса.
– Занедюжил наш Филя, – слушал матросские разговоры на своем броненосце Егор Шолов. – Как бы Богу душу не отдал.
– Да, дурное предзнаменование, – потихоньку гудел на каждом судне чуткий к любым, особенно худым, приметам морской мирок.
Фелькерзам лежал в своей каюте, усыхал на глазах и постоянно кашлял кровью.
– Скоротечная чахотка, – негромко ответил на вопрос Ключевского доктор после очередного визита к командующему. – Видимо, была предрасположенность. Открылась в результате сильного сотрясения всего организма, надо полагать. Больше я вам сказать ничего не могу… И сделать тоже.
– Ответят мне япошата за Дмитрия Густавовича, – пыхтел в кают-компании неизменной папиросой Бэр. – Утоплю этих латинов косоглазых. Тоже мне – пираты Аденского залива…
Фелькерзама на эскадре искренне любили.
В начале декабря в командование фактически вступил контр-адмирал Вирениус. Однако флагманом по-прежнему считался броненосец «Ослябя». Он и вел эскадру, построенную двумя колоннами, когда на очередном переходе русские корабли попали в невиданный и аномальный для этих широт и этого времени года шторм. Накануне перед выходом с последней якорной стоянки Бэр доложил Вирениусу, что в носовом подбашенном отделении вверенного ему броненосца снова открылась течь – давали знать о себе последствия столкновения с японцем и отчаянная килевая качка в последние несколько суток.
– О задержке не может быть и речи. Ремонтируйтесь собственными силами, – отрезал Вирениус.
– Есть!
Воду из «Осляби» откачали. Текущие швы и стыки снова законопатили на скорую руку. И теперь броненосец боролся с разбушевавшейся стихией.
– Эк его заваливает, – вглядываясь в шедший впереди флагман сквозь брызги и летящие клочья белой пены, говорил Егор Шолов. Разговор происходил на баке «Наварина». Сюда, несмотря на непогоду, все же сползлась на традиционный перекур свободная от вахты кочегарная команда. Сползлась в прямом смысле этого слова, с трудом пробравшись на излюбленное место вдоль леерного ограждения. Сам «Наварин» скрипел и стонал, казалось, от верхушек мачт до самого киля, то стремительно, будто игрушечный, взлетая на гребень волны, то проваливаясь вниз под пугающим углом, зарываясь в пучину по самые клюзы. Палуба то и дело уходила из-под ног в разные стороны.
– Да, «Ослябю» заваливает градусов под тридцать на каждый борт, – утирая мокрое лицо, прикинул старший механик.
– Так и до беды недалеко, – обронил кто-то.
– Не каркай! – как по команде зацукали все остальные.
Папиросы быстро намокали, несмотря на то что все курили в кулаки.
– Братва! – На баке появился инженер. – Все, кто свободен, айда за мной! В орудийных портах течь. Батарейную палубу заливает.
Цепляясь за ограждение, матросы гуськом стали перебираться к трапу, ведущему вниз. Шторм еще усиливался…
– Ваше высокоблагородие, снова течь в носовом подбашенном отделении, – доложили капитану первого ранга Бэру.
По гуляющей во все стороны палубе командир спешно отправился к месту происшествия. На баке «Осляби» суетился трюмно-пожарный дивизион. Все носовые помещения корабля были заняты снующими с уровня на уровень матросами. В руках инструменты, упоры, деревянные стойки.
– Двоих смыло за борт, одного задавило бревнами. Тяжело. Отправлен в лазарет, – взяв под козырек притянутой подбородочным ремнем фуражки, доложил командиру начальник дивизиона. – Много людей с ушибами, но работы не бросают.
– Убрать всех лишних с верхней палубы, – распорядился Бэр. – Что с течью?
– К сожалению, принимаемые меры результата не принесли. Помпы не справляются. Вода прибывает…
В это время на корме «Осляби» Ключевский, держась за стенки, выходил в коридор из адмиральской каюты. У запертой снаружи на ключ двери остался караулить матрос, исполнявший при Фелькерзаме обязанности вестового.
– Держи язык за зубами, – наказал матросу Сергей Платонович.
– Есть, вашбродь, – козырнул вестовой. И, сняв бескозырку, размашисто перекрестился прямо на тускло мерцающую лампочку аварийного освещения. – Прости, Господи, грехи наши тяжкие…
Шатаясь как пьяные, начали продвижение к центральному посту. Впереди, выставив перед собой саквояж, неловко балансировал доктор. Кое-как добравшись до трапа, повернулись лицами друг к другу.
– Значит, так, о случившемся пока никому ни слова. Бэру я доложу сам, – произнес Ключевский.
Доктор быстро закивал в знак согласия и, стянув головной убор, широко перекрестился. Полчаса назад в своей каюте скончался адмирал Фелькерзам…
После двух часов напряженной работы орудийные порты «Наварина» были законопачены на совесть. Проникшую внутрь судна воду благополучно откачали. Шолову пора было скоро заступать на вахту. В оставшиеся полчаса Егор, несмотря на строжайший запрет, все же полез на верхнюю палубу перекурить. Пробираться на бак в такую погоду было нечего и думать, поэтому кочегар с товарищами расположились прямо у комингса ведущего вниз люка.
– Гляньте, братцы, «Ослябя» заваливается! – вдруг закричал один из наваринцев. Забыв о буре, все подскочили к леерному ограждению. Егор вцепился в ограждение так, что побелели костяшки пальцев. Все напряженно вглядывались в разбушевавшийся океан.
– Фок-мачту, кажись, сорвало, – комментировали матросы периодически открывавшуюся им между набегающими валами картину бедствия.
– А крен-то, крен! Почти на борт лег!
– И носом зарылся.
– Куда ж его? Его же в сторону ото всех сносит!
– Да он не управляется, братва!
– А на эскадре-то в курсе? – вдруг осенило кого-то.
– Егор, дуй низами, доложи по команде…
Шолов не заставил себя просить дважды. Привычно вихрем слетел вниз по трапу, побежал, растопырив руки в стороны, по жилой палубе. Чуть не сбил с ног попавшегося навстречу старшего артиллериста броненосца. И пока тот возмущенно набирал воздуху в легкие, одним духом выпалил о виденном с «Ослябей». Артиллерист выдохнул, крякнул и поспешил в центральный пост. Егор поозирался кругом и рванул следом…
К следующей назначенной якорной стоянке корабли 1-й Дальневосточной эскадры собирались двое суток – так сильно потрепал и разметал их по океану шторм. Последним приполз броненосец береговой обороны «Адмирал Сенявин». Прождали еще сутки, приводя суда в порядок. Флагман, новейший эскадренный броненосец «Ослябя», так и не появился. В командование эскадрой вступил адмирал Вирениус, перенеся свой флаг с «Нахимова» на «Сисоя Великого». Под влиянием последних событий Вирениус ходил мрачнее тучи. Под стать было настроение и у всех на эскадре. Море успокоилось, и крейсера обшаривали квадрат за квадратом обратно по пройденному эскадрой за последний переход пути. Беспрерывно стучали аппараты беспроволочного телеграфа. Опрашивались встреченные по дороге иностранные торговые суда. Увы, все безрезультатно. По прошествии недели с начала поисков Вирениус собрал на «Сисое» командиров всех судов эскадры. С горечью констатировал, что потерю «Осляби» приходится признать свершившимся фактом. Адмирал обвел всех собравшихся суровым взглядом, глухо, но твердо произнес:
– Поход продолжается, господа! Выступаем завтра на рассвете…
20
Семен Семенович Цибулевич-Панченко был в последние месяцы угрюм и подавлен. Оно и неудивительно – история с аварией на броненосце «Орел», случившаяся несколько месяцев назад, вывела его из душевного равновесия. Да что там равновесие! Косвенно (слава богу, пока только косвенно!) пострадала его деловая репутация. Семен Семенович стал замечать, что некоторые двери, в которые он был до этой истории запросто вхож, стали закрываться перед журналистом. С любезными отговорками и под благовидными предлогами, но… закрываться. А это в его профессии самое скверное. И хоть была созвана комиссия по расследованию происшествия на «Орле», и потрудилась она обстоятельно, и были оглашены ее выводы, и в выводах этих не было ни слова о злом умысле, а говорилось лишь о небрежности, допущенной при постройке броненосца, терзали, ох, терзали душу Цибулевича тяжкие сомнения.
– Я абсолютно уверен в вашей непричастности, – совершенно искренне (уж в людях-то журналист разбирался!) говорил тогда во время расследования Семену Семеновичу тот капитан по фамилии, кажется, Вырин. – Но, возможно, в кругу ваших знакомых… Постарайтесь вспомнить…
Зачем, спрашивается, этот Вырин ему такое говорил, если официально комиссия сделала выводы о небрежности?
Семен Семенович сначала возмутился. А потом поручился, дал слово за всех, кто мог его посредством попасть на столь важный государственный объект. Больше его задерживать не смели…
– Будьте покойны, этот разговор останется между нами, – мягко заметил тогда капитан. Но Цибулевич уловил в этом замечании вполне недвусмысленный намек держать язык за зубами. А еще бы не держать – хоть капитан и не назвал своей должности, Семен Семенович людей на своем веку повидал, его не проведешь, сразу смекнул, что имеет дело с контрразведкой флота…