Александр Лукин – Обманчивая тишина (страница 20)
– Извините, надоедаю.
Несколько минут он, шумно вздыхая, энергично обмахивался платком.
– Все-таки необычайно жарко, – снова не выдержал он. – Смотрите, девятый час, а все еще печет. Ну, ничего, теперь скоро уже будет полегче. Солнце-то уж больше месяца как на зиму повернуло.
Иван Михайлович, сдерживая раздражение, продолжал читать.
– Ах ты, опять я вам мешаю! – виновато воскликнул попутчик. – Вы книжечкой увлеклись, а я болтаю. Простите, ради бога.
Солнце зашло, и на степь, усталую от дневного пекла, на желтеющие спелые хлеба, на привольно разбросанные по ее простору села с обезглавленными церквушками по-южному быстро опускалась темнота.
В купе вспыхнул мягкий свет плафона.
– Может, нам повечерять? – снова оживился говорливый гражданин. – Окажите честь, составьте компанию – простите, не знаю вашего имени-отчества.
– Иван Михайлович, – вынужден был ответить инженер.
– Скажите, какое совпадение! – Сосед Шевцова обрадовался, словно получил выигрыш по лотерее Автодора. – И меня Иван, но только Афанасьевич. Выходит, мы с вами тезки, почти что, знаете ли, родственники.
Он засуетился, раскрыл свой чемоданчик и принялся вытаскивать пакетики и свертки. Застелив столик вышитой петушками салфеткой, тоже извлеченной из чемоданчика, он разложил какие-то пирожки, котлеты, помидоры и гостеприимно повторил:
– Присоединяйтесь, Иван Михайлович, сделайте одолжение.
– Благодарствуйте. Я не голоден.
– Как можно! – воскликнул Иван Афанасьевич. – Вы ж видите, сколько снеди мне жена в дорогу насовала. Словно не в Харьков, а на Северный полюс собрался. Прошу вас, угощайтесь. Сейчас к проводнику слетаю, насчет чаю. Ишь ты, даже в рифму угодил! – смущенно восхитился он собой.
– А вы позвоните, – посоветовал Шевцов.
Вошел, что-то дожевывая, усатый проводник.
– Чай-то у вас в международном положен или как? – бодро, с оттенком некоторого панибратства спросил Иван Афанасьевич.
– А як же, обязательно, – отвечал проводник.
– Тогда расстарайся-ка, диду, нам по паре стаканчиков.
Закусив и напившись чаю, Иван Афанасьевич сладко зевнул.
– Не пора ли теперь на боковую? – Он похлопал ладонью по дивану. – Жаль, постелили. Бухгалтерия-то ведь постель не оплачивает. Есть такая инструкция. Я б и на своей подушечке переспал. У меня, знаете ли, всегда с собой подушечка надувная. Все время ведь ездить приходится. Служба такая. Ну уж ладно. – Он тяжело вздохнул, встал и, наклонившись, помял казенную подушку – мягка ли, откинул одеяло.
И тут Шевцов заметил, что задний брючный карман его попутчика оттопырен чем-то тяжелым. Подождав, покуда Иван Афанасьевич снова сел, инженер мягко сказал:
– С вашего позволения, один вопрос.
– Хоть два, – благодушно разрешил Иван Афанасьевич, снова зевая.
– Где вы служите?
– Я-то? В «Сахаротресте», – кряхтя, отвечал тот, он скидывал башмаки.
– Тогда второй вопрос, – настойчиво продолжал Иван Михайлович. – Почему у вас в кармане оружие? Сидите спокойно, – резко сказал он, видя, как с Ивана Афанасьевича разом соскочил сон. – И не хватайтесь за чемодан. Ну?
– Что это вы, Иван Михайлович? Что за шутки, извините, неуместные? – Он явно пытался скрыть испуг.
– И не думаю шутить, – жестко сказал Шевцов. – Кто вы такой? Предъявите документы.
– Да ради бога! Так бы сразу и сказали. – Иван Афанасьевич полез в карман висящего пиджака и вытащил бумажки. Пальцы его слегка дрожали. – Вот, пожалуйста, разрешение на право ношения, все как положено. Вот служебное удостоверение.
Шевцов вернул бумажки Ивану Афанасьевичу. Пряча их на место, тот сказал:
– И какая вас вдруг муха укусила, Иван Михайлович, ума не приложу. Но уж коль скоро я вас так раздражаю и так вам неприятен, я уж лучше уйду отсюда. Попрошу проводника, он меня в другое купе посадит. Извиняйте, раз так… – Экспедитор взялся за свой чемоданчик, но тотчас же отдернул руку, словно схватился за каленое железо, потому что Шевцов тихо, но веско сказал:
– Оставьте, Саенко. И давайте условимся так: из купе никуда. Во избежание всяких неприятностей. Я достаточно ясно выражаюсь?
– Ясно, ясно. Пожалуйста, товарищ начальник, – пролепетал экспедитор. – Как вам угодно. Но, право же, я не вижу причин.
– Меньше болтайте. И укладывайтесь, – скомандовал инженер.
– Боже мой, боже ж ты мой, дернула же меня нелегкая сюда попасть! Да пропади оно все пропадом. – Приподнявшись, Саенко снял с вешалки свой пиджак, сложил его и сунул под подушку, потом добавил: – Сказали б сразу, кто вы такой, да я б разве стал беспокоить! Я б тут же ушел. Я ж понимаю, что к чему… Спокойной вам ночи…
Шевцов ничего не ответил.
Саенко повздыхал-повздыхал, повернулся лицом к стене, и вскоре послышалось его спокойное, почти детское сопение. Вот он во сне что-то взбормотнул, судорожно и глубоко вздохнул и опять затих.
Шевцов выключил плафон. Теперь купе освещалось лишь синим таинственным светом ночника.
Инженер подошел к дивану, на котором спал Саенко, и некоторое время вглядывался в спящего экспедитора «Сахаротреста». Потом он подошел к двери, тихонько раскрыл ее и выглянул в коридор. В тускло освещенном проходе было пусто. Ритмично стучали колеса. Международный вагон слегка и плавно покачивало на пульмановских рессорах. Где-то дребезжало стекло. Успокаивающе и покровительственно гудел время от времени паровоз: все в порядке… едем… едем…
Иван Михайлович задвинул дверь, прилег на диван.
…Глубокой ночью в окне замелькали огни большой станции. Паровоз облегченно и торжествующе прогудел. Поезд замедлил ход. Заскрипели тормоза.
Шевцов поднялся и медленно, стараясь не шуметь, отодвинул дверь…
– Как, разве уже Харьков? – раздался вдруг сонный голос экспедитора. Приподнявшись, он таращил заспанные глаза на инженера.
Тот повернулся и властно шепнул:
– Ложитесь и не трогайтесь с места! Если вы рискнете выйти, пеняйте на себя. Слышите? Это не Харьков. Через десять минут я вернусь. Спите!
Иван Афанасьевич послушно лег лицом к стене. Шевцов взял свой портфель, вышел и закрыл дверь.
Через минуту Саенко повернулся и посмотрел в окно. Прямо напротив вагона на фасаде вокзала при свете перронных фонарей четко выделялись, отбрасывая короткие тени, выпуклые большие буквы:
34. Как обращаться с календарем
Это была заурядная забегаловка, в меру грязная, в меру дымная, в меру шумная. Позади прилавка на полу стояло основное здешнее орудие и средство производства – солидная пивная бочка, в которую был вставлен самодовольный медный кран с насосом. Возле этого агрегата орудовал толстый дядя в военном френче с преувеличенными накладными карманами и надетом поверх него замызганном фартуке. Он деловито наполнял янтарной жижей массивные кружки, норовя ударить струей в стенку, чтобы дать побольше пены, и с лихим стуком ставил их перед клиентами. Клиенты отходили с кружками к прибитым вдоль стен стойкам, сыпали в пиво темную сырую соль из ржавых консервных банок, азартно лупили об стойку тощую вяленую тараньку и, подув на пену, принимались тянуть пузырящуюся влагу.
Именно в это заведение, расположенное неподалеку от проходной Судостроительного завода, зашел вечером под выходной Кирилл. Привела его сюда не жажда, тем более, что пива он терпеть не мог. В забегаловке Кирилл очутился, следуя по стопам Георгия Карловича Вермана.
Кирилл подозревал, что Георгий Карлович предпринял этот поход исключительно для того, чтобы снова встретиться с Омельяном Захарченко. Так оно и оказалось. Омельян стоял, скрестя ноги, у стойки. Возле него лежала морская фуражка. Кирилл направился к прилавку, спросил кружку пива и отыскал место, откуда было б хорошо видно, что станут делать Верман и Омельян.
Когда Верман подошел к Омельяну, тот как раз прикончил кружку и придвинул следующую. Затем, вытащив из кармана люстринового пиджака бутылку водки, он намеревался долить из нее кружку. Георгий Карлович взял его под руку:
– Здравствуйте, Омельян Платоныч.
Захарченко медленно повернул к Верману лицо и, не выпуская пол-литра, выразил сомнение:
– Разве ж мы сегодня договорились? А я считал, завтра. Ведь пятое завтра, верно? – Язык его уже двигался с трудом.
– Нехорошо нарушать свое слово, Омельян Платоныч, – мягко, но с некоторым раздражением пенял ему Верман, глядя на него с высоты своего роста. – Пятое сегодня, а не завтра.
– Сегодня пятое? – ужасно удивился Захарченко. – Ска-ажи пожалуйста! Как время бежит, а? – Он пригорюнился, поставил водку рядом с фуражкой. – Только-только третье было, ан-на! Уже пятое. Виноват, Георгий Карлыч, виноват. А почему так вышло? Сразу два листка в календаре сорвал. Нечаянно. И соображаю: значит, что? Значит, мне теперь два дня нельзя календарь трогать. Ни-ни! И не трогал. А выходит что? Опять ош-шибся. Да? Как же теперь мне из этого положения выпутываться, а? Сколько листков, что? Рвать? Вот в чем промблема! Кто мне ее решит? Вот вы, Георгий Карлыч, культурный – и что? – даже грамотный человек. Вот вы мне скажите: сколько листков мне завтра рвать?
– Давайте эту проблему обсудим дор