Александр Лукин – Чекисты. Книга первая (страница 31)

Через несколько минут, тяжело дыша, Лежин сидел на стуле, прикрученный к нему поясными ремнями.

— Сейчас будешь говорить или после? — спросил его Оловянников.

— Га-ады!.. — прошипел Лежин. Лицо его было перекошено, слезы текли по щекам. — Слова не вытянете, га-ады!..

— Значит, после, — спокойно резюмировал Оловянников. — Вот, товарищи, какой камуфлет! — обратился он к чекистам. — Полгода этот тип считался у нас своим. Расхлебывать, что он наделал, нам еще немало предстоит. Ну, да постепенно расхлебаем… А теперь слушайте. Его мы оставим здесь на день-два, в чека отправлять не будем. О том, что произошло, не должна знать ни одна живая душа, даже из наших, обстановка требует. Вы поняли меня? Ни одна живая душа! Будут спрашивать, где Арканов, говорите: послан в командировку…

Убедившись, что присутствующие хорошо усвоили его распоряжение, Оловянников спокойно, будто решительно ничего не случилось, заговорил об операции в Люстдорфе.

Когда расходились, он задержал Алексея.

— После, если сможешь, приезжай сюда. Вместе допросим эту сволочь. — И весело блеснув очками, шепотом добавил: — Хорошо, брат! Правильный сегодня денек!

Чекисты выехали в восемь часов вечера на старом, заезженном грузовике. Алексей ждал их на окраине города, возле горы Чумки. Его посадили на дно кузова, со всех сторон загородив от посторонних глаз, и грузовик, дребезжа, покатился по булыжной дороге к Люстдорфу.

Инокентьев еще утром побывал в этом пригородном поселке, населенном немецкими колонистами, и наметил место для “приема” заграничных “гостей”: укромную галечную отмель, с двух сторон отгороженную скалами, а с третьей — обрывом. Сюда было трудно добраться, и еще трудней — выбраться отсюда.

Чекисты спрятали грузовик в кустах на обрыве и спустились к берегу, наломав по пути охапки сухого бурьяна. На пляже приготовили три осветительных костра. Дисковый ручной пулемет системы “Шоша” установили на скале, круто нависшей над берегом.

Затем Алексей позаботился о сигнализации, обусловленной в “депеше” от Рахубы.

Когда все было готово, улеглись на берегу и стали ждать.

Ночь выдалась на редкость теплая и тихая. Ни ветерка на море, ни шороха на обрывах. Большая, шершавая с одного бока луна повисла над морем, расплескав под собой серебристую речушку света.

Алексей и Инокентьев лежали рядом, за большим острым обломком скалы, курили в рукав.

— Как там мой Пашка, Василий Сергеич? — спросил Алексей.

— С каких это пор он стал твоим? — удивился Инокентьев.

— Ну, сказал, как пришлось. Как он там?

— Ничего, живет.

— По отцу горюет?

— Сейчас спокойнее уже.

— А меня помнит?

— Помнит… — ворчливо повторил Инокентьев. — У него других разговоров нет: дядь Леша то, да дядь Леша сё.

— Может, отдадите мне его, Василий Сергеевич? — помолчав, осторожно спросил Алексей.

Инокентьев приподнялся на локтях.

— Ты что, рехнулся? Как это я тебе его отдам? Куда ты его денешь?

— Найду куда. Со мной будет жить.

— Где? В Нерубайские катакомбы его потащишь?

— Не век же мне так мотаться, остановлюсь когда-нибудь.

— Ишь выдумал! — разволновался Инокентьев. — И придет же такое в голову! Мальчонку ему отдай, тоже воспитатель нашелся! Ты сам-то сперва человеком стань, семью заведи…

— Заведу когда-нибудь. А пока мы бы и с Пашкой неплохо прожили.

— Кончай! — строго сказал Инокентьев. — Пашка мне заместо сына. Моя Вера Фоминична над ним, как наседка, совсем забаловала парня.

— Ну вот, видите! А со мной…

— Кончай! — еще строже сказал Инокентьев. — Ишь ведь игрушку нашел! И чтоб при Пашке таких речей не вести! Не мути парня. Конечно, он бы тебя выбрал: ему с тобой вольница! И все! Не люблю глупых разговоров! — Он сунул окурок под камень и отвернулся.

Некоторое время они лежали молча. Потом Инокентьев сказал:

— Погода мне не нравится. Полный штиль да луна. Могут не прийти. — Он встал. — Посмотрю, как ребята…

Положив голову на камень, Алексей думал о том, какой хороший человек Инокентьев и что зря он его “заводил” разговорами о Пашке. Мальчонку ему действительно некуда девать. Живет бобылем. Не таскать же с собой по заданиям. А на спокойную жизнь, по крайней мере в ближайшие несколько лет, Алексей не рассчитывал. Вот если бы…

Его мысли неожиданно перекинулись на Галину. Девушка встала у него перед глазами такой, какой он увидел ее в первый раз, — бледная, стройненькая, в матерчатых стукалках и марлевой блузке, туго обтягивающей грудь… Вообще в последнее время он заметил, что ему ничего не стоит вызвать ее в памяти. Даже глаз не нужно закрывать: только подумаешь — и вот она, тут. Смотрит карими требовательными глазами…

Захрустела галька. Подошел Инокентьев.

— Послушай-ка! — сказал он.

Алексей встал, прислушался. С моря доносились глухие, едва слышные тыркающие звуки. Работал мотор.

— Вроде идут!..

Прошла минута, другая, черный бархат морской дали три раза прокололи слабые короткие вспышки сигнального огонька.

— Они! — сказал Алексей. — Хлопцы, внимание! — Он уже всех чекистов знал поименно. — Гурченко, иди к кострам. Не зажигай до поры… Эй, — крикнул он сигнальщикам, — начинайте! Остальные сюда! — Подойдя к скале, на которой устроился пулеметчик, он напомнил: — Петров, стрелять не спеши: попробуем взять без шума. Если оторвутся от берега, тогда бей.

Трое чекистов подошли к Алексею.

С обеих сторон отмели попеременно замигали фонари.

Пофыркивание мотора участилось. Судно быстро шло к берегу. Потом чекисты услышали, как мотор перевели на холостые обороты; а спустя еще несколько минут лунную дорожку пересекла тень самого судна.

Это была не фелюга, как предполагалось, а большой морской дубок с длинной косой реей на мачте. Тихонько урча, он приблизился к отмели.

Последовал уже известный диалог:

— Чего мигаете?

— Фонарь испортился. А вам чего надо?

— Скумбрию купим.

— Скумбрии нет, есть камбала…

С дубка спросили:

— Седой здесь?

— Здесь.

— Пускай подойдет. Остальным стоять дальше. — И негромко предупредили: — У нас пулемет!..

Алексей сделал чекистам знак отойти.

Его осветили фонарем. Какой-то человек всмотрелся в него и сказал:

— Он! Привет, Седой, не узнаешь?

Это был… Рахуба.

— Георгий Павлович? — стараясь не выдать охватившего его волнения, спросил Алексей.

— Я самый! Как там у вас?

— Нормально!

Повернув голову, Рахуба сказал кому-то:

— Причаливайте!