Александр Ломтев – Путешествие с ангелом. Роман в рассказах и философских отвлечениях по поводу и без (страница 2)

– Мама, что ты?

– Вон она стоит, за мной пришла.

– Кто?

– Смерть.

Страшное нечто – Смерть – приходит к бабушке всё чаще. А убежать, скрыться бабушка не может – ноги её не ходят уже много лет. Как это: ноги – не ходят?!

Наташкины ноги стройны, загорелы, и только светлые чёрточки заживших царапин виднеются на крепких икрах. Глаза Наташки сверкнули падучей звездой. Она кинулась к валявшемуся в куче хлама голубому глобусу и полетела вниз. Я бросился за ней, почувствовал, что пол чердака уходит из-под ног, успел царапнуть рыжий бок Африки, больно ударился о какой-то угол и пришёл в себя уже в погребе. Ниже лететь было некуда.

Наташка передёрнула голыми плечами:

– Как в могиле! – Загорелая кожа её подёрнулась гусиными пупырышками.

Мы смотрели вверх, в четырёхугольный лаз, и надеялись, что деревянная лестница из погреба ещё не совсем сгнила. Но лестница, почувствовав, что сарай брошен и она уже больше никому не нужна, тихо истлела. Пришлось мне подсаживать Наташку (тише ты, сандалей по уху!), а потом она вытягивала меня с помощью остатка хоккейной клюшки. Ссадин на коленях прибавилось, но жить было весело…

Ах, как тепло на белом свете! Это же так ясно любому выбравшемуся из сырого погреба. Как мягко светит солнце, склонившееся над самой крышей (а вот только что было утро!), как знакомы запахи дома.

А у дома люди, среди которых почему-то много совсем чужих. И мама в чёрном платке.

– Мам, а что?

– Бабушка умерла…

Голос

Старая монастырская стена. Тёмно-красный кирпич с аккуратными, вылизанными временем серыми прослойками цемента (в который, согласно преданиям, добавляли яичный желток для особой крепости; это сколько ж нужно было яиц!), железные скобы, источенные дождями, ветрами и солнцем, труха под коленками и затхлый воздух – так, должно быть, пахнет само время. Запах времени, запах веков, запах сухого мха на месте старых дождевых протёков, запах чистой пыли.

Мне десять лет, я ползу по какому-то каменному проходу в толще монастырской стены, светя себе маленьким квадратным фонариком, и размышляю: когда же здесь последний раз ступала нога человека? Точнее – живот. Когда этих камней последний раз касался живот ползущего человека? Мне и в голову не приходило, что взрослый человек в эту каменную трубу просто не пролезет. Я верил, что ход ведет меня или к кладу, или к забытым манускриптам, или, на худой конец, к прикованному к стене скелету в монашеском истлевшем одеянии.

За мной, сопя и тихо переругиваясь, ползут мои приятели, мои дворовые братья. Пацаны, с которыми я облазил всё, что можно облазить, мастерил «поджиги» – самодельные пистолеты, которые на десятый выстрел взрываются в руке, разворачивая ствол цветочными лепестками, ловил туманными утрами окушков в заводях Сатиса и через понедельник начинал новую жизнь с обязательной зарядкой, обливанием холодной водой и с секцией то бокса, то борьбы, то авиамоделизма…

В поисках тайного штаба для нашей тайной организации мы не могли не добраться до монастырских построек, и мы до них добрались.

С «лицевой» стороны монастырь выглядел вполне светско: театр (там, где раньше стояла рака с мощами святого Серафима Саровского), хозяйственный магазин (храм Всех Святых), телевышка (колокольня) и тому подобные госучреждения. Но «с изнанки» монастырь ещё хранил свою отрешённость от меняющейся жизни, берёг свою пыльную рухлядь – тайны, легенды и загадки. Какие-то заколоченные окна, тёмные железные, намертво запертые двери, чёрные провалы и пробоины в толстенных стенах, забранные массивными решётками отверстия. Вот одну такую решётку, прочную на вид, но хлипкую на деле, нам и удалось выдрать. И открыть путь в брюхо монастыря – к забытым манускриптам, к скелету, прикованному к стене, к сокровищам саровских монахов…

Застрял я на пятом повороте. Ползи я помедленнее – наверное, заметил бы, что ход постепенно сужается, и не сунулся бы за этот, пятый, угол. Но меня гнало вперёд предчувствие чего-то необычного, волшебного, что вот-вот, не за этим поворотом, так за следующим, должно встретиться, высветиться в неярком кружке света.

Я вдруг почувствовал, что монастырь сжал меня в своих объятиях. Не то чтобы враждебно, но и не ласково. Словно кошка, играющая с живой ещё мышкой. Выступающий из стены кирпич упёрся мне в ребро. Я ясно понял, что мне не только не добраться до сокровищ, но и не выбраться из этой каменной западни вообще!

От ужаса я вдруг как бы выпал из действительности, перестав воспринимать время, голоса друзей, понукавших меня к движению, свет фонарика, мне даже показалось, что я перестал дышать. Я уже предчувствовал, каким диким голосом сейчас заору, как буду биться и дёргаться, пытаясь вырваться из душащей меня каменной трубы, сдирая кожу на локтях и коленках, мотая головой с выпученными глазами и распяленным в крике ртом. Случись это – я точно не выбрался бы живым из каменной ловушки.

Но за секунду до этого, на мгновенье раньше подкатывающей волны смертельной паники, я вдруг ясно и чётко услышал голос. Был ли это голос ангела, или голос второго Я моего подсознания – не знаю, да тогда я об этом и не думал, конечно. Я уже не помню, что сказал мне этот голос, но был он спокоен, добр, и чувствовалась в нём какая-то сильнейшая убеждённость. Я снова начал видеть и слышать и совершенно спокойным голосом сказал вдруг затихшим сзади друзьям:

– Я застрял.

– А чё делать?

– Не знаю… Полежу немного. Попробуйте потянуть меня за ноги.

Ничего не получалось. Я извивался, как червь под лопатой, я выкручивался как уж, я пытался согнуть коленки в обратную сторону, перевернуться на спину, хотя бы на бок. Напрасно! Я сидел, как пробка в старинной, заплесневелой бутылке. Ничего не получалось!

Но ужаса не было, волна паники ушла и не возвращалась. Какое-то время я просто лежал, спокойно дышал поднявшейся от возни пылью и разглядывал песок, тонким слоем покрывавший камни хода. Я увидел, что свет фонарика начал тускнеть – садились батарейки. И вдруг со всей ясностью представил себе, как лежу тут один, и я – это уже не я, а белый, обглоданный крысами и временем скелет, и между гладким черепом и кирпичами стены поблёскивает паутина. Я неожиданно сильно вспотел. Это, может быть, и спасло меня. Тихо-тихо, сантиметр за сантиметром, изгибаясь так, как изогнуться в принципе вроде бы и невозможно, я протискивал своё тело назад. Я вдруг почувствовал такую радость, что у меня застучало в висках, и я хотел рвануться вон из этой дыры во всю силу. И тут снова услышал где-то внутри черепа голос: «Спокойно!»

Когда я выбрался на божий свет, чумазые, все в красной кирпичной пыли дружки, конечно же, спросили:

– Ну, как?

И я, конечно же, ответил:

– А, ерунда! – Но руки старался спрятать. Они дрожали.

А про голос я сразу же забыл, словно ничего и не слышал, ведь это были времена, когда Бога не было, а значит, не могло быть и ангелов…

Все мы в этом мире паломники – во времени и в пространстве. Одному судьба дарит длинное-длинное путешествие во времени, другому времени отпущено немного, зато перемещений в пространстве – на троих. А кто-то и времён перевидел достаточно, и по пространству поперемещался вволю. Мой дед, например, прожил без малого девяносто лет, а в пространстве пропутешествовал из российской глубинки до Западной Европы. Где в гимнастёрке с винтовкой, где в пёстрой колонне военнопленных…

Сначала ты не замечаешь течения времени. Но вдруг останавливаешься и с удивлением осознаёшь: тебе уже есть что вспомнить! Путешествие во времени перенесло тебя из века в век, через три политических строя, через правление пяти генеральных секретарей и трёх президентов, по пути следования ты застал первый полёт человека в космос и первый телевизор, комету Галлея и землетрясение в Крыму, антиельцинский путч и появление в быту шариковых ручек и полиэтиленовых пакетов… А скитания в пространстве позволили увидеть тебе Аландские острова в северных морях и Остров свободы в южных, приливы и отливы Белого моря и бескрайние плоскости Средней Азии, исток былинной Волги и разноцветные скалы не менее былинного Урала…

Все эти перемещения во времени и пространстве, как и положено в любом мало-мальски серьёзном путешествии, были сопряжены с приключениями, встречами и опасностью для жизни. Жить, как известно, вообще вредно – умереть можно. И ты вдруг остро осознаёшь, что и твоё путешествие могло – очень даже могло! – прерваться. И не раз. Но что-то не дало переступить тебе крайней черты. Ты не утонул и никого не убил, не погиб в автокатастрофе и не ограбил банк, не свалился со скалы и никого не предал.

Ну, бывало, врал, но не в главном, попадал в передряги, но отделывался лёгкой кровью, терял друзей и близких, но что-то давало тебе силы для житейского оптимизма и даже юмористического отношения к судьбе…

И к сорока годам ты вдруг почувствовал тоненькую ниточку, протянувшуюся от души куда-то в непознаваемое. И вдруг с тайным волнением понял, куда ведёт эта ниточка, когда старенькая бабушка сказала после очередной передряги, из которой ты вышел с двумя царапинами (одной на теле, другой на душе): «Ангел тебя хранит!..»

И не сказать, что ты с тех пор всегда помнил об этой ниточке. Но время от времени лёгкое подёргивание её ощущал и останавливался. Останавливался как раз в тот момент, когда собирался без надобности соврать или выйти из подъезда как раз под падающую сосульку…