Александр Ломм – Ночной Орел (страница 72)
Пани Рогушева тоже смотрела на мужа с изумлением. На мгновение ей почудилось, что она видит перед собой своего прежнего Карела, молодого, непреклонного и решительного, каким он был пятнадцать лет назад, в лучшую пору своей деятельности в партии. И радостно было ей видеть такое чудесное превращение, и страшно… Не сказав ни слова, она суетливо бросилась подавать сыну на стол.
Кованда попрощался со всеми за руку и отправился восвояси. В подворотне он наклонился к вышедшему проводить его сапожнику и шепотом спросил:
— Обойдешься сегодня без меня, товарищ Рогуш?
— Обойдусь, товарищ Кованда, — также шепотом ответил одноглазый и добавил: — Когда понадобишься, пришлю человека. Явочный девиз: “Все мы дети одной матери”. Ответ: “И руки у нас чисты”. Запомнишь?
— Запомню. “Все мы дети одной матери”, “И руки у нас чисты”.
— Ну, ступай… Привет Ольге!
— Спасибо…
Кованда еще раз от всего сердца пожал сапожнику руку и вышел на улицу. Шаги его гулко простучали по тротуару и постепенно затихли в отдалении…
Через полчаса одноглазый сапожник Рогуш и его сын Гонза тоже вышли из дома и поспешно зашагали в темноту ночи…
…Тревожная ночь миновала. Над проснувшимся городом в сизом мареве позднего зимнего рассвета зарождался новый день. Он нерешительно выплывал на еще заспанный сероватый небосвод, но уже было видно, что он обещает быть таким же голубым, солнечным, по-весеннему теплым, как и вчерашний. Воробьи в ожидании первых ласковых лучей уже возились на карнизах домов и нетерпеливо покрикивали. С седоватых от снега черепичных крыш, украшенных сталактитами ледяных сосулек, начали падать звонкие капли. Детвора с портфелями и ранцами разбегалась по школам, жуя на ходу бутерброды и не пропуская ни одной лужи без того, чтобы не проломить на ней каблуком хрупкую ледяную корку. Тысячи окон поднимали угрюмые веки затемнения, прозревали всеми своими стеклами, недоверчиво всматривались в наступающий день. Каков он будет? Какие радости или печали принесет с собой?..
В мрачном здании гестаповской “петчкарни” уже вовсю кипела работа. Сновали следователи с делами под мышкой, машинистки трещали на бесчисленных “ундервудах”, конвоиры выводили на допросы из подземных казематов бледных, измученных узников.
Штурмбанфюрер Кребс сидел в своем кабинете и считывал два только что отпечатанных на машинке рапорта: один — об отчислении шарфюрера Вурма в действующую армию, в эсэсовскую дивизию “Мертвая голова”, другой — о предоставлении в его, Кребса, распоряжение обершарфюрера СС барона фон Вильдена.
Определяя судьбы этих двух людей, посылая одного из них на верную гибель, а другого спасая от этой гибели, гестаповец не ощущал решительно никаких эмоций. Он подписал оба рапорта с одинаковым безразличием. Но в тот момент, когда он уже поднес руку к кнопке звонка, чтобы отправить рапорты по назначению, в дверь его кабинета быстро и настойчиво постучали. Отдернув руку от звонка, Кребс строго посмотрел на дверь и крикнул:
— Войдите!
На пороге появился младший гестаповский чин из оперативной группы шарфюрера Вурма. Лицо его было перекошено от ужаса. Забыв о предусмотренном уставом приветствии, он до отказа вытянулся перед начальником и едва выдавил из себя дрожащими губами:
— Раз… разрешите доложить, господин штурмбанфюрер! Только что у себя в кабинете застрелился руководитель нашей группы шарфюрер Вурм! Сотрудники ждут… ваших распоряжений…
Ни один мускул не дрогнул на каменном лице Кребса. Он раздельно произнес:
— Не знаете устава! Убирайтесь вон!
Младший чин затрепетал и выпучил глаза. Он хотел что-то сказать, но опомнился, щелкнул каблуками и, вскинув руку, исчез без единого звука.
Кребс продолжал смотреть на дверь. Известие о самоубийстве Вурма ошеломило его. Впервые за свою многолетнюю службу в гестапо он почувствовал странную неуверенность в себе. Почва под его ногами заколебалась, всегдашнее душевное равновесие нарушилось…
Вурм застрелился!.. Конечно, он был трус и дурак… Но все же, почему он покончил с собой? Почему?.. Неужели из страха перед Восточным фронтом? Неужели там, за Одером, за Вислой, за Бугом, готовится страшное, неотвратимое возмездие? Неужели оно придет даже сюда, в Прагу, и настигнет его, штурмбанфюрера Кребса? Придет?.. Да ведь оно и теперь уже таинственным образом доходит до Праги и неумолимо карает. Убило же оно шарфюрера Вурма!..
По спине гестаповца пополз противный холодок. Его передернуло. Он оторвал взгляд от двери и уставился на портрет Гитлера. Он боялся пошевелиться, боялся отвести глаза от портрета, словно ждал от него каких-то указаний. Но портрет молчал, и его остановившийся безумный взгляд не выражал ничего.
— Хорошо, мой фюрер, хорошо! — прошептал наконец Кребс. — У нас есть еще время. Мы еще покажем себя!..
В восемь часов Кребсу доложили о бароне фон Вильдене. Штурмбанфюрер велел ему подождать. В девять явился в полной парадной форме чешский полицейский Бошек. Штурмбанфюрер и его не принял. До самого полудня он просидел в полном одиночестве, тщетно пытаясь вернуть себе утраченную самоуверенность и прежнюю железную непреклонность.
В полдень он дрожащими пальцами разорвал оба рапорта и бросил их в мусорную корзину. Обрекая трусливого барона на скорую встречу со страшным возмездием, он как бы отдалял это возмездие от себя самого. Эта мысль его немного утешила и одновременно ожесточила.
Первым он принял барона, который совершенно извелся длительным ожиданием. Не пригласив приятеля даже сесть, штурмбанфюрер холодно заявил ему.
— Обстоятельства изменились, господин барон. Я не могу воспользоваться вашими услугами!
— Но ведь я слышал, господин штурмбанфюрер, что ваш сотрудник Вурм… — начал фон Вильден.
Но Кребс резко оборвал его:
— Мне некогда объяснять вам причины! Я занят. Извольте удалиться!
Барон позеленел и, пошатываясь, как пьяный, вышел из кабинета.
Тогда Кребс приказал позвать полицейского Бошека. Тот бодро вбежал в кабинет и, вскинув руку, щелкнул каблуками:
— Младший стражмистр Бошек явился по вашему приказанию, господин штурмбанфюрер!
Кребс изучающе осмотрел его и сказал:
— Вы получите у себя на службе отпуск. Это я улажу. Затем примете любое обличье и займетесь поисками Мирослава Яриша. Не только в Праге, но и на всей территории протектората. Документы вам оформят в моем оперативном отделе. Через месяц явитесь с докладом. Все. Можете идти.
— Слушаюсь, господин штурмбанфюрер!
Покончив с этими делами, Кребс вызвал конвоиров и приказал доставить к себе в кабинет арестованных Богуслава и Ярмилу Яришевых. Первый допрос родителей неуловимого мальчишки он решил провести лично.
В тот же час холодного рассвета, когда в “петчкарне” глухо щелкнул пистолетный выстрел, оборвавший жизнь незадачливого шарфюрера Вурма, со стороны Тынской улицы на Ста-роместскую площадь вышел тяжелый десятитонный грузовик. Кузов его был закрыт брезентом, под которым громоздились ящики с заводским клеймом “Юнкерса”. Если бы можно было опустить левый борт грузовика и потянуть за третий ящик от кабины в нижнем ряду, то оказалось бы, что он ничуть не придавлен верхней массой груза и легко выдвигается. Позади него обнаружился бы лаз в темную клетушку, искусно оставленную при укладке ящиков, а в ней, в этой клетушке, можно было бы найти живое человеческое существо.
Но про выдвигающийся ящик, про пустоту под грузом и про затаившегося пассажира не знал никто, кроме двух пожилых рабочих, которые сидели теперь в кабине грузовика — один за баранкой, другой рядом. Им было дано задание, и они добросовестно выполняли его, нисколько не интересуясь ни личностью загадочного пассажира, ни причинами, заставившими его покинуть Прагу. В их обязанности входило: 1) подготовить в кузове грузовика убежище, 2) привести машину в определенное время к такому-то дому на Тынской улице, 3) принять по такому-то паролю в кузов одного человека, 4) высадить этого человека в такой-то точке по пути следования. Вот и все. Первые три пункта они уже выполнили и теперь вели свой ревущий стосильным мотором левиафан к окраине города.
На городских улицах их несколько раз останавливали полицейские патрули, усиленные двумя-тремя зловещими молодчиками в штатском. Молодчики хмуро требовали документы, заглядывали в кузов под брезент. Увидев на ящиках клеймо военного завода, они прикладывали к шляпам два пальца и пропускали машину… Но вот последнее пражское строение осталось позади. Вокруг шоссе раскинулись заснеженные поля, холмы, перелески. Грузовик взревел еще громче, рванулся вперед и помчался на предельной скорости.
Загадочным пассажиром, укрытым под грудами ящиков, был Мирослав Яриш. Рано утром Гонза пришел разбудить его, принес ему новую теплую одежду и, еще заспанного, почти не отдохнувшего, вывел из подземного склада. Чужие неразговорчивые рабочие помогли ему забраться под ящики в кузов грузовика, где он нашел ворох суконных одеял.
Лежа в кромешной темноте, он чутко прислушивался ко всем внешним звукам. Он отчетливо слышал голоса полицейских и агентов гестапо, и сердце его всякий раз начинало бешено стучать. Потом, по изменившемуся реву мотора, по рывку, с которым грузовик увеличил свою скорость, Мирек понял, что Прага осталась позади.