Александр Логачев – Капитан госбезопасности. Ленинград-39 (страница 7)
К двери товарищ командир обернулся, услышав топот по коридору, и ждал, когда она откроется. Она распахнулась, в комнату влетел Тимофей.
– Есть, – выдохнул он. – Завод «Красная заря». И инициалы сходятся. Вершинин Павел Романович. Фрезеровщик.
– Беги за остальными, выезжаем.
Тимофей нырнул в дверной проем, а командир достал из кармана связку ключей и направился к купеческому ящику. Отомкнув, выдернул из дужек замок, вырвал веревку из сургучного сгустка, упрятанного в углублении печати типа «гитара» (этих «гитар» в свое время вырезал Минаков из липовых чурок тьму, на весь этаж, для всех сейфов, ящиков, шкафов) и откинул крышку железного сундука.
Сергей предполагал, что купчина Рябушинский до того, как получил по заслугам, хранил в этом ящике награбленные у трудового народа сокровища. А сейчас второй отдел держал в нем наиболее секретные документы и табельное оружие сотрудников.
Первым в комнату вернулся Лева Каган, первым извлек свой номерной ТТ из крепежей «пистолетницы» (деревянных, с наклеенными кусочками бархата). Пистолет в его тонкой руке подростка-скрипача смотрелся так же, как смотрелась на нем форма НКВД – несуразно. Не вынеся вида формы, пошитой в военном ателье, командир однажды отвел Леву к своему личному портному. Тому, что шил для командира его костюмы, которые все принимали за заграничные. Не помогло и это. Новая форма сержанта госбезопасности все также повисла на Леве, как лохмотья на огородном пугале. «Самое большее, что я смог, лучше не выйдет. Ни у кого не выйдет, клянусь Моисеем, – и старый портной-еврей добавил строго конфиденциально, на ухо товарищу Шепелеву: – Конечно, это не мое дело, но я скажу. По-моему, ваш сотрудник – типичный шлимазл»[20].
В помещение второго отдела зашли остальные трое и разобрали оружие. Тимофей по обыкновению выщелкнул магазин, осмотрел, вставил на место. В ладони грузина, похожей размерами и волосатостью на медвежью лапу, «тэтэшник» утонул, потерялся. Омари, как обычно, поглядывал на пистолет с детским обожанием. Андрей забрал свой «Тульский Токарева» последним. А командирское табельное оружие уже давно оттягивало правый карман его плаща.
Ровно полминуты потребовалось подчиненным, чтобы зайти к себе в комнату и выйти оттуда в шинелях. В темно-серое сукно вдавливалась кожа поясных и плечевых ремней, на левом боку у каждого висела кобура под ТТ. Кто поправлял на ходу за лаковый козырек, кто только надевал синюю фуражку с краповым околышем и большой красной звездой на нем.
Оставалось только одно небольшое дельце обрядового характера. Требовалось соблюсти один маленький ритуал. Согласно сложившемуся в их отделе суеверию они оставляли на столе Минакова каждый по личной вещи. Чтоб вернуться живыми и невредимыми. Глупости, конечно, какие-то матросские страдания, но на всякий случай все, включая командира, обряд соблюдали.
Коган положил на край стола крохотный ситцевый мешочек. Все знали, что в нем. Первый выпавший молочный зуб Левы, сохраненной мамой, которая передала его сыну и завещала хранить. Тимофей бросил на столешницу потрепанную колоду игральных карт. Омари оставил ножны от дедовского кинжала. Андрей расстался с аккуратно сложенным носовым платком, на котором можно было заметить красно-зеленую вязь «А. Л.», вышитую любящей женской рукой.
Командир, как и обычно, оставил на столе рядового Минакова маленькую, в полмизинца, глиняную фигурку. Вертя в руках забавного коричневого чертика, Сергей однажды обнаружил на подошве фигурки выцарапанные гвоздем или иглой буквы «ПР». Разумеется, ему не пришло в голову спрашивать командира, что они означают.
На прощание товарищ капитан попытался вбить в память рядового железный гвоздь приказания:
– Что я вам обещал в прошлый раз, Сергей? Гауптическую вахту? Заменю на расстрел, если по возвращении найду хоть пылинку. И поправьте Дзержинского, криво же висит. А то это… – командир щелкнул пальцами, подыскивая слова, – форменная контрреволюция выходит.
И с тем командир и следом его подчиненные покинули комнату с рядовым Минаковым за столом.
Начиналось рабочее утро и в депо «Ленинград-Витебский» Октябрьской железной дороги. Машинист маневрового паровоза серии «ЭМ», прозываемого за миниатюрность «овечкой», с аппетитным кряхтением опустился на откидную скамью. Достал газету, постелил на колени и принялся выкладывать на нее из сумки свертки с едой. Это была его причуда – завтракать в кабине паровозе. Всем он объяснял, что «прямо с постели кусок в горло не пролезает, а малость опосля, как до работы прогуляешься, уже начинает входить». Но своему помощнику Кирюхе он сознался, что нравится ему принимать пищу именно «среди паровозной обстановки». Шут его поймет в чем дело, но коли по-другому отзавтракаешь, то весь день вроде чего-то не хватает.
– Наше с кисточкой, Митрич, и двадцать с огурцом, – по лестнице прогрохотали башмаки, и помощник Кирюха вбросил себя в кабину, с силой оттолкнувшись от поручней.
– Ты бы шутку сменил, Кирюха, – привычно отозвался Митрич, надкусывая хлеб с салом.
Помощник, он же кочегар, хмыкнул, снимая с котла брезентовые рукавицы.
– Жениться тебе надо, Кирюха, – завел обычный разговор Митрич, попутно пережевывая сало. – Пора. Самое время. А то ходишь как охламон. Нечесаный вон.
– В армию вот-вот загребут, Митрич[21]. Жену опасливо одну оставлять, – откликнулся Кирюха, сдергивая с вешалки картуз. – Лучше уж потерпеть до демобилизации.
– Ну, терпи, терпи, – машинист скомкал бумагу, бросил ее к топке, смахнул с колен крошки и с зычным кряхтением поднялся. – Пары давай разводи, бездельник.
Митрич снял с гвоздя закопченный чайник, сделал несколько внушительных глотков, крякнул, будто не вода была в чайнике, а что-то в самом деле серьезное, утер губы рукой и огладил небольшие усы. Усы мастерового, как их называли в то время, когда Митрич только пришел на железную дорогу и еще не знал, что случится революция и что она ничего не переменит в его жизни. Как катался по чугунке, так и дальше будет кататься.
– Вчера котел, небось, кое-как продул, – сказал машинист Митрич, потягиваясь. Было известно, что он скажет потом: – Смотри, Кирюха, дождемся пережогов.
Кирюха поднял с пола лопату, пристально осмотрел черенок, нет ли трещин, а то сломается в неподходящее время, стервоза, и остался доволен осмотром. Насвистывая мелодию, прицепившуюся вчера в кинотеатре «Искра» на просмотре кинофильма, куда он водил Дусю, деповскую «башмачницу», Кирюха стал готовить топку к работе.
– Опять вчера на собрании подбивали, чтоб я ходил под большим клапаном, увеличил форсировку аж до сорока восьми килограммов и гонял тут, как наскипидаренный, – бурчал Митрич, осматривая основание дымогарной трубы и почему-то качая головой. – Нет уж, дудки. Как давал сорок километров, так и буду давать. Вот уйду на слом, тогда становись машинистом, называй паровоз комсомольским и жарь все пятьдесят в час. Пока не навернешься на кривой.
А среди сочно-черных осколков угольных пластов, приготовленных для топки, был сегодня один особый. Большой. Но больших и без него хватало. Иногда даже попадались такие здоровые кусманы, что их приходилось крошить кувалдой на металлическом полу кабины. Только опытный глаз мог бы отличить этот особый кусок от подлинного угля. По отсутствию антрацитового блеска и граням, более округлым, лишенным той безусловной резкости граней настоящих угольных камней. Да и то заметить что-либо можно было, лишь взяв его в руки, да вглядевшись, да вдумавшись. Но никто, понятное дело, не вглядывался и не вдумывался. Вместо этого бесполезного занятия в уголь вонзилось наточенное железо совковой лопаты, подхватило, что легло на совок, и швырнуло в разогретую топку. Большой, неправильный кусок на лопату не попал, он лишь чуть сместился. И продолжал смещаться дальше в такт взмахам лопаты. Когда наступит его черед сгорать в топке, сказать было затруднительно. Но должен был настать рано или поздно, должен…
Глава пятая
По пропуску и без пропуска
С той стороны ворот лязгнуло раз, лязгнуло два, железные черные створки с рельефами звезд разошлись, и грузовик, в кузове которого в такт колесам покачивались серые солдатские шинели, зажатые между ног винтовки и синеверхие фуражки, въехал на территорию завода «Красная заря». Вслед за ним вкатила «эмка», но в ней сидел один шофер. Те же, кто вместе с шофером проделал в «эмке» путь от Литейного проспекта до проспекта Карла Маркса, уже прошли на завод через проходную. Они покинули автомобиль перед заводским КПП. Вошли, толкнув дверь с сильной возвратной пружиной, прогрохотали по доскам узкого прохода, невольно заставлявшим людей двигаться гуськом, и напугали вохровцев через окно контролера своими удостоверениями и приказом открыть ворота для пропуска двух служебных машин. Потом один за другим они преодолели снятую для них со стопора «вертушку». Из домика КПП выбежал, застегивая на ходу пуговицы синей вохровской куртки, упитанный мужчина с кривыми кавалерийскими ногами.
– Начальник караула Дятищев. – Вохровец козырнул и щелкнул каблуками сапог, а взгляд его забегал по прибывшим в поисках старшего. Взгляд, понятно, обеспокоенный. А вдруг что-то произошло по вине вверенного ему караула? Не приведи господи…