Александр Лобачев – Водный барон. Том 4 (страница 47)

Я закончил, посыпал лист песком.

— Егорка, — я поднял глаза на парня.

Он стоял у печки, грея руки. Услышав свое имя, вздрогнул.

— Ты поедешь.

В землянке повисла тишина.

— Я? — переспросил он тихо.

— Ты. Ты грамотный. Ты знаешь всё дело от начала до конца. Ты был на барже. Ты видел взрыв в овраге. Ты знаешь содержание писем лучше меня.

— Но я… я мальчишка. Князь меня слушать не станет.

— Станет. Когда ты положишь ему на стол голову Авинова и карту рудников, он будет слушать тебя как пророка.

Я посмотрел на Серапиона.

— Я не могу ехать. Я сдохну в дороге через день. Ты нужен здесь, держать оборону, если Бутурлин дернется. Остается Егор. Он — мой голос.

Серапион почесал бороду, глядя на парня.

— Справишься, малец? Дорога дальняя. Лихие люди, волки…

— Справлюсь, — голос Егорки дрогнул, но тут же окреп. Он выпрямился. — Я не подведу, Мирон.

— Я знаю.

Я повернулся к десятнику.

— Дашь ему двух лучших следопытов. Самых выносливых коней. Золото из сундука наемников — берите всё, что есть. Не жалейте. Меняйте лошадей на каждой станции, платите втройне, подкупайте стражу, но летите как ветер. Этот сундук должен лечь на стол Князя раньше, чем весть о «бунте» дойдет до Столицы.

— Сделаю. Сани снарядим. Через час будут готовы.

— Егор, — я встал и подошел к парню. Положил здоровую руку ему на плечо. — В этом сундуке не просто голова. В нем — жизнь всех нас. Если ты не доедешь — нас вырежут весной как мятежников.

— Я доеду, — сказал он твердо. В его глазах я увидел взрослого мужчину. — Или сдохну, но сундук доставлю.

Через час в землянку ввели пленных.

Трое наемников выглядели жалко. Их накормили, но еда не шла им в горло. Они сидели у костра, слушая рассказы наших охотников о том, как «Инженер призвал молнию», и тряслись от ужаса.

Я сидел за столом, в полумраке. На столе лежал пистолет.

— Жить хотите? — спросил я тихо.

Они упали на колени.

— Хотим, барин… Инженер… Не губите… Мы подневольные…

— Встаньте. Я вас не казню.

Они замерли, не веря своим ушам.

— Я вас отпускаю. Вы пойдете в крепость. Прямо сейчас.

— В крепость? К Бутурлину?

— Да. Вы станете моими вестниками.

Я встал и подошел к ним. Свет лучины плясал на моем лице, делая его (я надеялся) зловещим.

— Вы передадите воеводе мои слова. Слово в слово.

— Всё скажем… Всё передадим…

— Скажете ему: Авинов мертв. Его убил Небесный Огонь. Инженер Мирон не желает лишней крови. Пусть Бутурлин сидит в крепости и носа не кажет.

Я сделал паузу.

— Скажите ему: у меня в лесу спрятаны «громовые трубы». Если хоть один его солдат переступит границу леса с оружием в руках — я сожгу крепость. Дистанционно. Не выходя из лагеря. Я обрушу стены ему на голову.

Я взял со стола горсть черного пороха (остатки из мешочка) и бросил в огонь печки.

ВСПЫШКА!

Пламя выбросило клуб дыма прямо в лица наемникам. Они шарахнулись, закрываясь руками, один заскулил.

— Поняли силу? — спросил я.

— Поняли! Господи, поняли! Ты колдун!

— Я инженер. А теперь — пошли вон. Бегом. Чтобы к рассвету вы были у ворот крепости и орали так, чтобы каждый солдат слышал.

Они вылетели из землянки, как ошпаренные коты. Я слышал, как они бегут к воротам, спотыкаясь в темноте.

Серапион, стоявший у входа, усмехнулся.

— Ну ты и актер, Мирон. «Громовые трубы»… Нет у нас больше труб.

— Они этого не знают, — я устало потер лицо. — Страх, Серапион, имеет глаза великие. К утру вся крепость будет знать, что в Малом Яре сидит дьявол, который ест порох и плюется огнем. Бутурлин не решится напасть. Он будет сидеть за стенами и дрожать, ожидая удара с неба. Мы выиграли время.

— Егор уехал, — сказал десятник через час, входя обратно. — Проводил я их до опушки. Снег пошел сильный, следы заметет. Кони добрые, сытые. К утру верст тридцать сделают.

— Дай Бог…

Я почувствовал, как силы окончательно покидают меня. Ноги подкосились, и я тяжело осел на лавку.

— Мирон? Ты чего?

— Кузьма… — прохрипел я. — Что с Кузьмой?

Серапион помрачнел. Он отвел глаза.

— Плох он, инженер.

— Что значит «плох»?

— Жар у него. Бредит. Бабка Агафья говорит — «антонов огонь». Нога почернела. Воняет сладко, гнилью. Не жилец он.

Сердце пропустило удар.

Антонов огонь. Гангрена.

Я вскочил, забыв про боль в спине.

— Веди. Быстро.

В бане, которую мы превратили в лазарет, было душно и влажно.

Кузьма лежал на полке. Он был без сознания, метался, сбрасывая шкуры.

Запах.

Тот самый сладковатый, тошнотворный запах разложения, который ни с чем не спутать. Запах смерти.

Я подошел к нему. Откинул простыню с ноги.