Александр Лобачев – Водный барон. Том 4 (страница 2)

— Как невеста перед свадьбой, — усмехнулся Кузьма, но глаза его оставались серьезными. — Волнуется. И я волнуюсь, Мирон.

— Что проверил?

— Всё. Котлы водой набил под завязку, как ты велел. Уровни проверил трижды. Мерные трубки держат, ни капли не травит. Пробки зачеканил свинцом. Сальники…

Он замялся.

— Что сальники? — насторожился я.

— Набил свежим салом с пенькой. Вроде держат. Но на холодную-то оно понятно. А вот как пар пойдет… Сало потечет, пенька может выгореть. У нас нет асбеста, Мирон. Нет графита.

— Знаю, — кивнул я. — Будем подтягивать на ходу. Если начнет сифонить — накидывай мокрую тряпку и тяни гайку. Главное — цилиндры.

— Цилиндры я смазал. Золотник ходит плавно, я его вчера еще раз притер песком мелким, самым тонким, потом маслом пролил. Не должен клинить.

— Не должен… — эхом отозвался я.

Я прошел вдоль машины, касаясь рукой холодных, грубых деталей. Инженер во мне трепетал от смеси гордости и ужаса. Мы сделали это. Собрали паровую машину высокого давления буквально из мусора и палок.

Но здравый смысл — тот, из двадцать первого века — кричал об опасности.

— Кузьма, — я посмотрел на механика в упор. — Ты понимаешь, что мы сейчас будем делать?

Улыбка сползла с лица парня. Он выпрямился, став серьезным.

— Понимаю, Мирон.

— У нас нет предохранительных клапанов заводской отливки. У нас самоделка. Рычаг с грузом и пружина от медвежьего капкана. Если ее заклинит, если окалина попадет под седло клапана…

— То нас разнесет к чертям собачьим, — закончил за меня Кузьма спокойно. — Я знаю. Я эту пружину три дня в масле вываривал, проверял на весах. На пяти атмосферах должна сработать.

— А котел? Медь старая. Перекованная. Усталость металла, микротрещины… Мы их не видим, Кузьма. Но они там могут быть.

— Два слоя, — упрямо мотнул головой кузнец. — И обручи каждые полшага. Мы ее испытывали гидравликой, помнишь? Три атмосферы воды держала неделю, ни капли не дала.

— Вода — не пар, Кузьма. Вода холодная и несжимаемая. А пар — это сжатая смерть. Энергия взрыва. Если котел лопнет, перегретый пар расширится мгновенно. Он сварит всех в этом трюме за долю секунды, а потом разнесет баржу в щепки. Мы сидим на бомбе.

Кузьма подошел ближе. В полумраке его глаза блестели фанатичным огнем.

— Я три ночи не спал, Мирон. Мне снилось, как колеса крутятся. Как мы идем против течения, а бурлаки на берегу бросают лямки и крестятся. Я хочу это видеть. Пусть рванет, плевать. Я готов рискнуть. Но если она заработает… мы боги, Мирон. Мы речные боги.

Я усмехнулся. Техно-ересь. Именно то, что мне нужно было услышать. Фанатизм — лучшее топливо, когда кончается здравый смысл.

— Ладно, бог механики. Готовь топку.

— Прямо сейчас?

— Да. Забивай углем, прокладывай берестой. Делай «колодец» для тяги. Но не поджигай пока. Я хочу собрать людей. Они должны знать, на что подписываются.

Сверху грохнуло — спустили очередной мешок. Облако черной пыли накрыло нас, заставив закашляться.

Я полез наверх, к свету.

К полудню вся команда была в сборе. Солнце висело в зените, но тепла не давало — ветер с севера гнал по свинцовой воде мелкую, злую рябь.

Двадцать три человека. Ядро моей маленькой армии. Артельщики, ставшие солдатами поневоле. Остальные — женщины, старики, раненые — остались в лагере, в землянках. Мы уходили, по сути, бросая их на произвол судьбы. Если мы не вернемся с победой и едой через три дня, лагерь вымрет или разбежится.

Осознание этого давило на плечи тяжелее, чем мешки с углем.

Люди стояли на берегу молча, полукругом. Серапион, Никифор, Анфим. Рыбаки, прибившиеся к нам после разорения их деревень. Беглые холопы, ставшие свободными работниками.

Они смотрели на баржу как на последнюю надежду. И одновременно — как на чудовище. Труба, торчащая посередине корпуса, пугала их своей чернотой и чужеродностью.

Я встал на кормовую надстройку, возвышаясь над толпой. Ветер трепал полы моего зипуна.

— Слушайте меня! — мой голос был хриплым, но громким. Ветер подхватил слова и понес над водой. — Сегодня шестнадцатый день блокады.

По толпе прошел глухой ропот. Люди переминались с ноги на ногу, прятали руки в рукава.

— Авинов думает, что мы уже грызем кору. Что мы ползаем на коленях в грязи и молим о пощаде. Что мы перегрызем друг другу глотки за последний мешок зерна.

Злость. Я видел, как она вспыхивает в глазах мужиков. Хорошая, правильная злость.

— Они перекрыли реку цепями. Они поставили заставы. Они думают, что Река принадлежит им по праву рождения. Что они, сидя в своих теремах на шелках, могут решать, кому плыть, а кому тонуть.

Я сжал кулак, поднял его вверх.

— Но Река не принадлежит никому! Река — это сила. И сегодня мы возьмем эту силу себе. Не течение. Не ветер, которого вечно нет, когда он нужен. Мы возьмем силу огня и воды!

Я указал на трубу за моей спиной:

— Там, в трюме, стоит машина. Мы строили ее месяц. Мы голодали, но кормили ее металлом. Мы не спали, но давали ей отдых. Теперь пришло время ей вернуть долг.

Я посмотрел в глаза людям. В глаза Никифору, который потерял брата в первой стычке с людьми Варяга. В глаза Анфиму, чью семью выгнали из дома за долги.

— Я не буду вам врать. Будет страшно. Там, внизу, будет ад. Грохот, жар, дым. Эта машина ревет как раненый медведь. Она может взорваться и убить нас всех мгновенно. Она может сломаться. Но если… если мы удержим её… если мы заставим её работать…

Я сделал паузу.

— … то мы станем быстрее любого гребца. Сильнее любого течения. Мы пройдем сквозь цепи Авинова как нож сквозь масло. Мы привезем еду. Мы вернем себе свободу. Кто не готов рисковать жизнью — шаг назад. Прямо сейчас. Никто не осудит. Оставайтесь в лагере, ждите.

Тишина. Только плеск воды о борт и далекий, тоскливый крик чайки.

Никто не сделал шаг назад. Ни один.

Серапион шагнул вперед, поправил топор за поясом. Лицо его было решительным.

— Мы с тобой, Мирон. До конца. Хватит прятаться по норам. Запускай своего Зверя. Пусть рычит.

— Да! — крикнул Анфим. — В топку Авинова!

— В топку! — поддержали остальные. — Давай огонь, Мирон!

Я кивнул. Внутри что-то отпустило. Команда есть. Они готовы идти в ад, если я поведу.

— По местам! — скомандовал я резко. — Отдать швартовы! Оставить только кормовой! Приготовиться к розжигу!

Люди забегала. Слаженно, четко. Месяц муштры не прошел даром. Каждый знал свое место.

Я спустился в трюм. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в ушах.

Кузьма уже стоял у топки с зажженным факелом в руке. В полумраке его лицо, освещенное пляшущим пламенем, казалось маской древнего жреца.

— Ну, — сказал он тихо. — С Богом, Мирон Игнатьич.

Я посмотрел на манометры. Стрелки на нулях. Вода спокойна. Уголь ждет.

— Давай, Кузьма, — выдохнул я. — Зажигай.

Механик наклонился и сунул факел в открытое жерло топки.

Началось.

Глава 2

Сначала был только звук огня.

Сухой, жадный треск бересты, переходящий в гулкое гудение, когда пламя добралось до нижних слоев угля. Этот звук я знал хорошо — так гудит деревенская печь в лютый мороз, когда вьюшка открыта на полную. Но здесь, в замкнутом пространстве трюма, усиленный металлическим эхом топки, он казался ревом запертого в бочку зверя.