Александр Литвиненко – Пробудитель. Восхождение тени (страница 5)
Живая женщина смотрела на свое спящее тело, и в ее глазах стояла бездонная, мучительная тоска.
«Я не могу уйти, – прошелестела мысль в ее измученном сознании, или, может, сорвалась едва слышным шепотом с дрожащих губ. – Я обещала ему, что буду рядом…»
На половину скрытый зловещей тенью, стоял Глеб. Он молча наблюдал за женщиной у окна, за ее спящим двойником на больничной койке.
Усталость на его лице смешивалась с уже привычной, но всегда тяжелой решимостью. Следующий вызов. Следующая заблудшая душа, отчаянно нуждающаяся в проводнике.
– Время просыпаться, Эмма, – тихо произнес он в гулкую тишину коридора. В ответ ему лишь монотонно пискнул кардиомонитор у кровати спящей Эммы, отмеряя удары ее сердца, запертого между мирами.
Часть III: Пробуждение памяти
Переход был мягким, почти незаметным, словно погружение в теплую ванну.
Только что он стоял в тусклом, безрадостном свете больничного коридора, глядя на неподвижно лежащую Эмму, а в следующее мгновение – оказался посреди мощеной скользким булыжником улицы незнакомого, угрюмого города.
Сумерки сгущались, обволакивая основания темных домов плотным, влажным туманом, который стелился по земле, словно живая дымка.
В спертом воздухе пахло сырым камнем, прелой листвой и чем-то еще – неуловимо тревожным. Но самым странным, самым оглушительным было не это гнетущее окружение. Была тишина. Абсолютная.
Не просто отсутствие звуков – а словно само понятие звука было безжалостно вычеркнуто из этого мира.
Глеб инстинктивно хлопнул в ладоши перед собой, ожидая услышать хотя бы слабый хлопок. Ни хлопка, ни эха.
Он открыл рот, пытаясь позвать, спросить – но не почувствовал даже малейшей вибрации голосовых связок.
Звук умер. Исчез даже его собственный внутренний голос, оставив в голове звенящую, давящую пустоту, более мучительную, чем любой шум.
Он медленно огляделся. Улица была совершенно пустынна. Дома – высокие, темные, с плотно зашторенными окнами – выглядели заброшенными, молчаливыми стражами этой беззвучной тоски.
Лишь редкие, тусклые уличные фонари, один за другим, вспыхивали неверным, дрожащим светом, отбрасывая на мокрый булыжник длинные, призрачные тени, которые колыхались, словно живые.
В руке Глеба сама собой возникла знакомая тяжесть – старый, потертый кожаный блокнот и остро заточенный карандаш.
Стандартный набор для миров, безжалостно лишенных голоса. Он открыл первую страницу, и грифель противно заскрипел по шероховатой бумаге – единственный звук, который, казалось, был здесь разрешен, но и тот был глухим, словно тонул в толстом слое ваты.
«Где я?» – торопливо вывел он корявые буквы. Легкий порыв холодного, влажного ветра коснулся его лица, но не принес ни шелеста листьев, ни вздоха, лишь ощущение могильного холода.
Глеб поежился и пошел вперед, его собственные шаги были абсолютно бесшумны на мокром, скользком камне. Над одним из темных, безжизненных окон он заметил потускневшую, почти стертую вывеску: «Детская библиотека».
А потом он увидел его. На перекрестке двух таких же пустынных, молчаливых улиц стоял ребенок. Мальчик лет шести, маленький и одинокий, стоял спиной к Глебу.
На нем был надет ярко-желтый, непромокаемый дождевик – единственное яркое цветное пятно в этом сером, безмолвном мире.
В руках он крепко сжимал потрепанного плюшевого кролика с одним оборванным ухом, словно это была его единственная связь с чем-то живым.
Глеб медленно подошел ближе, стараясь ступать как можно тише, чтобы не напугать хрупкую фигурку. Он остановился в паре шагов и протянул мальчику открытый блокнот со своим вопросом.
Мальчик медленно обернулся. У него были большие, очень темные глаза, и в них стояла такая недетская, глубокая печаль, такая вселенская тоска, что Глебу стало не по себе.
Он не улыбнулся, но внимательно прочитал написанный вопрос и медленно кивнул, словно подтверждая – да, ты здесь.
Затем он приложил маленький, бледный пальчик к своим губам в безмолвном жесте «тихо» и указал вдаль, туда, где в сгущающемся тумане едва угадывался зловещий силуэт высокой, темной башни.
Только в одном ее окне, где-то под самой крышей, горел одинокий, слабый огонек.
Не говоря ни слова – да и как бы он сказал? – мальчик достал из глубокого кармана своего желтого плаща небольшой стеклянный шар.
Внутри шара клубилась подвижная, беспокойная тень, похожая на сгусток дыма.
Мальчик легонько встряхнул шар, и в тот же миг Глеб услышал – или скорее почувствовал, как далекое воспоминание о звуке – чистый, звонкий детский смех.
Он вспыхнул на одно краткое, мучительное мгновение и тут же утонул, безжалостно поглощенный всеобщей, давящей тишиной.
Глеб вздрогнул от неожиданности этого призрачного звука. Что это было? Чей смех? Мальчик посмотрел на Глеба своими печальными, пронзительными глазами, потом снова на темную башню, а затем повернулся и молча скользнул в узкий, темный переулок, растворяясь в тенях.
Глеб шагнул было за ним, но остановился. На кирпичной, облупившейся стене переулка, там, где только что скрылся мальчик, проступили кривые буквы, словно нацарапанные мелом чьей-то дрожащей рукой: Чтобы услышать, нужно сначала вспомнить, что ты забыл.
Глеб медленно перечитал фразу, пытаясь осмыслить ее смысл. Ключ? Предупреждение? Он снова поднял взгляд на темную башню вдалеке.
Теперь ему показалось, что она едва заметно пульсирует слабым внутренним светом, а вокруг нее, словно невидимый дым, поднимаются и тут же бесследно тают какие-то призрачные тени… тени звуков?
Хранилище Эха, понял он с внезапной ясностью. Вот куда ему нужно. Но сначала – за мальчиком.
Он решительно шагнул в темный переулок. Мальчика там уже не было.
Лишь на глухой стене напротив кто-то – или что-то – нарисовал мелом простой, схематичный контур двери. Глеб колебался лишь секунду, потом протянул руку и осторожно коснулся белого рисунка.
Меловые линии под его пальцами дрогнули, словно живые, и стена бесшумно вдавилась внутрь, открывая темный, манящий проход.
Он оказался в просторной, гулкой (хотя гулкость здесь была лишь визуальной иллюзией) галерее.
Высокие потолки терялись в полумраке, под ногами скрипел пыльный паркет. Стены были сплошь увешаны картинами в тяжелых, потемневших от времени рамах.
Десятки картин, и все на один и тот же мучительный сюжет: женщина и мальчик.
Мальчик был поразительно похож на того, в ярко-желтом плаще. А вот лицо женщины… на каждой картине оно было безжалостно стерто, замазано грубыми, яростными мазками темной, почти черной краски.
Словно кто-то отчаянно пытался вымарать ее из памяти, уничтожить сам ее образ, словно боялся даже воспоминания о нем.
Глеб медленно шел вдоль стен, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок. Чья это память? И чья такая всепоглощающая боль?
На полу, у одной из картин, что-то слабо блеснуло в тусклом свете. Он наклонился. Осколки тонкого стекла – остатки небольшой банки, похожей на ту, что тряс Собиратель Эха во сне другого пациента…
Нет, стоп. Это другое дело. Он осторожно собрал несколько крупных, острых осколков.
Когда его пальцы коснулись холодного стекла, он снова услышал – или ощутил – тихий, прерывистый шепот, словно слабое эхо на самой грани сознания: «Я обещала быть рядом… даже если…»
Голос женщины. Той, чье лицо так яростно стерли с картин? Глеб бережно опустил острые осколки в карман своего плаща.
Это определенно была какая-то нить. Он выпрямился и нашел выход из галереи – обычную деревянную дверь в дальнем конце зала.
Она вела обратно на улицу – широкую, пустую, залитую все тем же безмолвным, гнетущим сумраком. Впереди, словно маяк в этой безрадостной тишине, маячила большая площадь. И там кто-то был.
Площадь была огромной, вымощенной тем же скользким, влажным булыжником, и абсолютно пустой. Пустой и мертвенно тихой.
Тишина здесь казалась еще плотнее, чем на узких улицах, она давила на барабанные перепонки, ввинчивалась в мозг, словно пытаясь сломить его сопротивление.
В самом центре площади, между пустых каменных постаментов, двигалась высокая, темная фигура. Длинное черное пальто до пят развевалось вокруг нее, словно траурный саван, на голове – старомодный, высокий цилиндр.
Фигура двигалась медленно, с какой-то странной, ритуальной сосредоточенностью, переходя от одного постамента к другому и осторожно ставя на каждый из них небольшую стеклянную банку.
Такие же банки, осколки одной из которых лежали у Глеба в кармане. Но эти были целы, и внутри каждой словно клубился невидимый дым, запертый звук, эхо давно ушедшей эмоции.
На некоторых банках Глеб смог разобрать едва заметные, словно выцарапанные на мутном стекле слова: «Прощай», «Мама», «Не уходи».
Лицо фигуры было скрыто идеально гладкой, белой маской без единой черты. Пустое овальное ничто. Собиратель Эха. Хранитель этой мертвой тишины.
Глеб почувствовал, как ледяной холодок пробежал по спине. Он инстинктивно знал, что это – не союзник. Это страж.
Он сделал несколько неуверенных шагов к центру площади, к этой безликой фигуре. Собиратель замер и резко повернул свою пустую маску в его сторону.
Безликое ничто уставилось прямо на Глеба. В блокноте, который Глеб все еще машинально держал в руке, сами собой, словно проступая сквозь тонкую бумагу, появились кривые, зловещие слова: Тебе здесь не место. Ты не слышал достаточно. Голос Собирателя? Или голос самого сна, говорящий через него?