Александр Лиманский – Лекарь Империи 8 (страница 19)

Я резко повернулся к пациенту.

— Вставайте. Я знаю, что вы можете. Более того — я знаю, что вы совершенно здоровы. Прекратите этот фарс!

Несколько секунд ничего не происходило. Пациент лежал неподвижно, глядя на меня снизу вверх. В коридоре стояла такая тишина, что было слышно, как гудит вентиляция.

А потом…

Он медленно, без малейшего стона или гримасы боли, убрал руки от живота. Затем, также плавно, сел на кровати, свесив ноги. Посидел так секунду, словно разминаясь после долгого сна.

И встал.

Встал на ноги — абсолютно прямо, без малейшего намека на боль, слабость или головокружение, которые должны были бы быть у человека, три дня пролежавшего с высочайшей температурой.

В коридоре раздался звук, похожий на коллективный судорожный вздох. Я обернулся. Картина была достойна кисти художника-реалиста.

Кобрук стояла с полуоткрытым ртом, ее рука застыла на полпути ко лбу. Киселев схватился за сердце, его лицо стало белым как мел. Троица хомяков смотрела на происходящее с одинаково глупым выражением на лицах, с отвисшими челюстями, не веря своим глазам.

Одна из медсестер уронила металлический лоток с какими-то инструментами. Грохот и звон стали единственными звуками в этой оглушительной тишине.

Человек, которого еще минуту назад все считали умирающим, посмотрел на меня с нескрываемым, почти профессиональным уважением.

И медленно, по-актерски, начал аплодировать.

— Браво, целитель Разумовский, — его голос был совершенно другим — сильным, чистым, без малейшего намека на хрипоту или слабость. — Просто браво. Я был абсолютно уверен, что вы не догадаетесь.

А потом произошло то, что окончательно заставило всех присутствующих усомниться в реальности происходящего.

— Черт возьми… — выдохнул Киселев, его челюсть отвисла так, что, казалось, вот-вот ударится о грудь.

— Это… это невозможно… — прошептал Величко, отступая на шаг назад.

Пациент потянулся, с наслаждением хрустнув позвонками — характерное движение человека, который слишком долго лежал в одной, пусть и имитируемой, неудобной позе.

— Мать честная… — Галина Петровна истово перекрестилась.

Серов спокойно, методично начал отключать от себя медицинскую аппаратуру, которая еще недавно поддерживала в нем жизнь.

Снял прищепку пульсоксиметра с пальца, легкими движениями отклеил с груди липкие электроды кардиомонитора. Каждое его движение было четким, уверенным, без малейшей тени болезни, слабости или головокружения.

Затем он подошел к стеклянной стене, за которой, как замороженные в янтаре, столпились ошарашенные медики, не желавшие заходить внутрь. На его лице играла удивленная, но исполненная неподдельного уважения улыбка.

А потом повернулся ко мне.

— Признаюсь, я был абсолютно уверен, что продержусь еще минимум день или два. Возможно, даже неделю. Вы раскусили меня гораздо, гораздо быстрее, чем я ожидал.

Он сделал легкий, почти театральный поклон.

— Позвольте представиться должным образом. Магистр Игнатий Серебряный, орден ментальных искусств, третья степень посвящения. Специализация — создание сложных, клинически достоверных ментальных проекций и иллюзий.

— ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ОН ВОДИЛ НАС ЗА НОС! — наконец взорвался Киселев, его лицо стало пунцовым от ярости и унижения. — ТРИ ДНЯ! ТРИ ЧЕРТОВЫХ ДНЯ!

— Да кто вы такой вообще⁈ — взвизгнул Величко, рефлекторно тыча в него пальцем. — Как вы посмели⁈

— ЭТО ЧТО ЗА ЦИРК⁈ — Фролов был вне себя от возмущения. — Мы не спали, не ели, мы искали несуществующую болезнь, пока в приемном покое люди умирали!

Кобрук, наконец, обрела дар речи. Ее лицо из красного стало пурпурным, а вены на шее вздулись так, что я испугался, как бы у нее не случился гипертонический криз.

— Потрудитесь немедленно объяснить, — прорычала она, и каждое слово было подобно удару молота, — почему вы в разгар эпидемии отрываете полдюжины квалифицированных медиков от их прямой работы⁈ Вы понимаете, сколько реальных пациентов могло пострадать из-за вашего… вашего… — она задохнулась, подыскивая подходящее слово, — вашего идиотского представления⁈

Серебряный ничуть не смутился. Более того, казалось, он был даже доволен такой бурной реакцией.

— Уважаемая Анна Витальевна, приношу свои глубочайшие извинения за причиненные неудобства. Но уверяю вас, мои действия имели исключительно профилактический характер.

— ПРОФИЛАКТИЧЕСКИЙ⁈ — она чуть не задохнулась от возмущения. — ВЫ ИЗДЕВАЕТЕСЬ⁈

— Ни в коем случае, — Серебряный оставался абсолютно невозмутим. — Это была необходимая проверка. Никаким иным, менее затратным способом я не смог бы удостовериться в высочайшей компетентности и… особых, уникальных качествах целителя Разумовского.

— Проверка? — я, наконец, подал голос, скрестив руки на груди. — Вы устроили весь этот трехдневный спектакль со смертельным исходом, чтобы просто проверить меня?

— Именно, — он кивнул. — И должен признать, вы превзошли все мои самые смелые ожидания. Большинство врачей, даже магистры, продолжают искать несуществующую болезнь неделями, пока «пациент» не «умирает» у них на руках. Вы же разгадали иллюзию всего за три дня.

Фырк хихикнул мне на ухо.

— Я с первого дня подозревал, что что-то не так, — сказал я вслух, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более уверенно и небрежно. — Любую реальную, даже самую сложную болезнь я бы диагностировал за сутки максимум. А тут — прямо медицинская загадка века.

На самом деле я до последнего момента бился как рыба об лед, пытаясь найти несуществующий патоген. Но им всем об этом знать совершенно необязательно.

— Загадка, которую вы, тем не менее, блестяще разгадали, — Серебряный улыбнулся своей самой обезоруживающей улыбкой. — Признаюсь, я восхищен. Что именно выдало меня? Какая деталь стала для вас ключевой?

— Все выдавало, — я пожал плечами. Мой голос звучал как можно более небрежно. — Ваша игра была великолепна, но в ней были логические изъяны. Смена симптомов была слишком резкой и театральной, как в плохой пьесе. Анализы — слишком чистыми и идеальными, что противоречит законам физиологии. Но главное — ваша эмоциональная реакция. Настоящие пациенты, стоящие на пороге смерти, не удивляются, когда им говорят, что они скоро умрут. Они впадают в панику, отрицают, торгуются с судьбой. А вы удивились. Потому что ожидали совершенно другого сценария.

— Проницательно, — он кивнул с неподдельным уважением. — Очень проницательно.

— Так вы можете наконец объяснить, КАК вы все это делали⁈ — Киселев все еще не мог прийти в себя от шока и ярости. — Температура была реальная! Воспаление мы все видели своими глазами!

— Ментальная проекция высшего уровня, — с готовностью объяснил Серебряный, явно наслаждаясь возможностью прочитать лекцию о своем искусстве. — Я не создавал реальную болезнь. Только ее идеальный образ в ваших умах. Ваш мозг видел то, что я хотел вам показать. Температуру тела я поднимал обычным самовнушением — любой менталист второй степени посвящения способен контролировать свой метаболизм. Кристаллы на коже были чистой визуальной иллюзией, но настолько совершенной, что казались реальными даже на ощупь.

— А воспаление внутренних органов? — спросил я, этот вопрос интересовал меня больше всего. Мой диагностический дар показывал реальное воспаление тканей!

— О, это было сложнее всего! — лицо Серебряного озарилось гордостью профессионала. — По сути, я рисовал картину болезни не в реальном теле. В общем, я справился.

— Даже Фырка обманул… — тихо пробормотал я.

— Что, простите? — Серебряный непонимающе наклонил голову.

— Ничего, это я так, думаю вслух.

Фырк обиженно фыркнул у меня в голове.

— Вот же гад ползучий! Даже меня, чистую духовную сущность, обдурил! Это ж надо такое уметь! Хотя… должен признать, мастерство исполнения впечатляет. Аплодирую стоя! Если бы мог стоять…

— Минуточку, — Кобрук резко подняла руку, прерывая нашу импровизированную научную конференцию. — Я правильно вас понимаю, магистр? Вы хотите сказать, что три дня морочили нам всем головы, изображая из себя смертельно больного, только для того, чтобы проверить целителя Разумовского?

— Не только, — Серебряный мгновенно стал серьезным. — Это была комплексная проверка. Проверка его профессиональных навыков, безусловно. Но также — интеллекта, интуиции, способности мыслить нестандартно, выходя за рамки заученных протоколов. И главное — проверка характера. Как он поведет себя в критической, абсолютно безнадежной ситуации? Начнет ли паниковать? Сдастся ли? Спишет ли все на «неизвестный вирус» и опустит руки?

— И? — я вопросительно поднял бровь.

— Вы прошли все тесты блестяще. Вы организовали работу своей команды. Использовали все доступные ресурсы. Не сдались даже тогда, когда ситуация казалась абсолютно тупиковой. И самое главное — вы смогли полностью выйти за рамки стандартного медицинского мышления и понять, что имеете дело не с болезнью, а с иллюзией.

— Это все, конечно, очень интересно, — Кобрук нетерпеливо постучала по полу носком туфли, — но у меня все еще остается один простой, но очень важный вопрос. ЗАЧЕМ? Зачем вам вообще понадобилась эта дорогостоящая и опасная проверка?

Серебряный посмотрел на нее, потом на меня.

— Анна Витальевна, Илья Григорьевич, могу я просить о приватной аудиенции? То, что я должен сказать дальше, касается вопросов государственной важности и совершенно не предназначено для всех ушей.