Александр Лиманский – Лекарь Империи 22 (страница 9)

— Сядьте, барон, — Серебряный не повернул головы. Ровный холодный голос упал в комнату и придавил собой говор барона. — И помолчите.

Барон осёкся. Улыбка сползла с его лица, он растерянно моргнул, открыл рот, закрыл и сел на ближайший стул, сразу растеряв весь свой светский лоск, став меньше и тише.

В ординаторской повисла тишина.

Серебряный неторопливо обвёл взглядом команду Ильи, одного за другим, Зиновьеву, Тарасова, Коровина, Семёна, Лену, от этого взгляда хотелось проверить, всё ли ты сделал в жизни правильно. Потом он чуть подался вперёд.

— Ну что ж, — сказал магистр. — Начнём. Я собрал вас здесь, в отсутствие мастера-целителя Разумовского, для одного крайне важного дела.

Глава 4

— Готовим плазмаферез, — сказал я. — Ника, разворачивай контур.

Она уже разворачивала. Я не успел договорить, а Ника, прочитавшая решение по моему лицу раньше слов, вскрывала упаковку магистралей и катила к изголовью аппарат.

Приземистую тумбу с насосом и колонкой фильтра, рабочую лошадь, которой в этой реанимации чистили кровь при сепсисах и отравлениях. Руки её двигались сами, без суеты. Пакеты с замещающим раствором она подвесила на стойку, контур протянула к насосу, и аппарат тихо пискнул, принимая систему. Хоть и была фельдшером, но с такой техникой им приходилось сталкиваться в этом мире.

Я смотрел на её спокойные руки и думал о том, что план, который казался стройным десять минут назад, на бумаге анализа, теперь предстояло провести на живом теле.

Идея была проста, подключить Анну к плазмаферезу, прогнать весь объём её крови через фильтр, который снимет плазму с растворённым в ней чужим медиатором, и вернуть очищенные клетки обратно, разбавив их донорским раствором.

Так чистят кровь при тяжёлых отравлениях, при миеломе, рутина для крупной нефрологии. Вся проблема пряталась в одном слове, которое Шаповалов сейчас и произнесёт.

— Илья. Остынь.

Шаповалов встал между мной и кроватью. Не демонстративно, просто шагнул в сторону, и оказалось, что он перекрывает мне подход к пациентке, и в глазах у него стояло то, чего я не видел у наставника никогда. Страх.

— Ты соображаешь, что затеваешь? — голос у него был тихий и быстрый. — Три дня назад ты вырезал кусок из её варолиева моста. Из ствола, Илья. Там сосуды тоньше человеческого волоса, там швы, которым трое суток от роду, они ещё держатся на честном слове и молодом эндотелии. А плазмаферез, это гепарин. Полная гепаринизация контура, иначе колонка встанет колом через десять минут. Ты разжижаешь ей кровь и сажаешь на насос, который гоняет давление вверх-вниз. Малейший скачок, и шов в стволе расходится. Сосуд лопается. И она умирает от кровоизлияния в ствол прямо здесь, у тебя на руках. Это не лечение. Это русская рулетка, где в барабане один холостой и пять боевых.

Каждое слово было правдой. В этом и состоял ужас. Шаповалов диагностировал, и диагноз его был безупречен. Я знал про гепарин и швы. Вероятность катастрофы тут не книжная абстракция, а живая цифра, и она скверная.

Я почувствовал, как у меня холодеют пальцы. На кровати передо мной лежала женщина, чьё тело когда-то носило меня под сердцем, каждая клетка унаследованного мной организма помнила об этом и кричала. Никакая фамилия в карте этого крика не заглушала.

Желваки сошлись так, что заломило в висках. Я загнал тошноту внутрь и заговорил.

— А если мы его оставим, Игорь Степанович? Этот медиатор не уйдёт сам. Он сидит в крови и держит её ретикулярную формацию под наркозом, который никто не отключал. Ещё сутки, двое, и под этим наркозом нейроны ствола начнут гибнуть от бездействия. Она не проснётся уже никогда. Останется дышащим телом с пустой корой. Ей нужно будет менять пелёнки и зонды двадцать лет. Я вытащил её с того света не для того, чтобы она сгнила в коме из-за химического похмелья. Риск я вижу не хуже вас. И беру его на себя. Целиком.

Шаповалов перевёл взгляд на Нику, ища союзника, последнюю опору здравого смысла в этой палате.

Ника подошла. Молча вложила мне в раскрытую ладонь набор для катетеризации центральной вены. Стерильный пакет лёг в руку и сверху, на пакет, зажим.

— Скорость потока двести, — сказала она спокойно Шаповалову. — Замещение подогрето до тридцати семи. Аппарат я настроила, Илья. Можно начинать.

Шаповалов смотрел на её руки, зажим, на моё лицо. Он скрипнул зубами и упрямство наставника надломилось, уступив место чему-то другому. Он отступил к мониторам гемодинамики, развернул к себе стойку с вазопрессорами и расходкой, проверил, открыт ли венозный доступ на второй руке.

— Двести так двести, — сказал он. — Я держу давление. Но если она начнёт сыпаться, Илья, дальше будешь решать сам и сам с этим жить.

— Договорились.

Катетер я ставил в правую внутреннюю яремную.

Выбор был не от хорошей жизни. Бедренный доступ дал бы меньше риска для головы, но и поток похуже, а мне нужен был максимальный, двести миллилитров в минуту, иначе чистка растянулась бы на часы, которых у нас не было.

Подключичный отпадал, при гепаринизации прокол подключичной вены, если промахнёшься и заденешь артерию, не прижать ничем, кровь уйдёт в плевру, и к стволовому риску добавится гемоторакс. Оставалась яремная под контролем пальца, с короткой дорогой к сердцу. Лучшее из плохого.

Шея матери под моими пальцами была тёплой и беззащитной, кожа тонкая, и пульсация сонной артерии угадывалась рядом с точкой вкола, в миллиметрах от того места, куда должна была войти толстая двухпросветная игла.

Промахнись я вбок на эти миллиметры, на гепарине, то получу ту самую неконтролируемую гематому на шее, которая сожмёт ей трахею за минуты.

Я нащупал ориентиры двумя пальцами. Сонная артерия, она бьётся, её я отодвигаю медиально и держу, треугольник между ножками кивательной мышцы, под ним вена. Обработал поле бетадином, дал ему высохнуть, взял иглу.

И на секунду рука дрогнула.

Кончик иглы качнулся на полмиллиметра, не больше, и этого хватило, чтобы во мне поднялась чистая, незамутненная паника человека, который сейчас проткнет шею собственной матери. За мой опыт у операционного стола моя рука не дрожала ни разу.

Я закрыл глаза. На один вдох.

Отделил себя от тела, в котором жил, от его памяти, от его крови и рефлексов, кричащих «мама», и стал тем, кем был всегда, хирургом, у которого на столе сложный сосудистый доступ.

Открыл глаза. Тремор ушёл. Рука стала точной и послушной.

Игла вошла под кожу под углом в сорок пять градусов, остриём на сосок противоположной стороны, я повёл её медленно, держа поршень на себя. На полутора сантиметрах в шприц толкнулась темная венозная кровь, я попал с первого раза, без поисков и перенаправлений, чисто.

Я отсоединил шприц, прикрыв павильон пальцем, чтобы воздух не подсосало в вену, провёл через иглу гибкий проводник, убрал иглу. По проводнику, расширив прокол скальпелем на пару миллиметров и дилататором, я завёл толстый катетер, с двумя просветами, забора и возврата, и вынул проводник.

Из обоих каналов пошла кровь. Я подсоединил магистрали, фиксировал катетер швом к коже. Ника одновременно со мной открыла линию замещения.

— Контур заполнен, — доложила она. — Гепарин болюсом введен, по схеме. Запускаю насос. Скорость нарастает, пятьдесят… сто… сто пятьдесят… двести.

Насос загудел на рабочей ноте. Прозрачные магистрали на выходе из шеи Анны стали наливаться цветом, сначала розовым, потом густым, тёмно-вишнёвым, почти чёрным. Кровь матери пошла по трубкам в колонку, где мембрана отделяла плазму с растворённым в ней ядом от форменных элементов, и возвращалась обратно очищенной, разбавленной свежим раствором.

Цикл замкнулся. Аппарат работал.

Я следил за приборной панелью, за столбиками цифр, давление в заборной магистрали, давление в возвратной, трансмембранный градиент, скорость. Всё в зелёном коридоре.

Колонка наполнялась, плазма отделялась тонким соломенным слоем и стекала в сливной мешок, унося с собой первую порцию того, что три дня держало мою мать в плену.

Я смотрел на этот мешок, на медленно желтеющую в нём жидкость, и думал, что вот так, через гудящую тумбу с насосом, выглядит изгнание алхимического проклятия. Просто фильтр, мембрана и физика разделения сред. Иногда самая чёрная магия лечится самой обычной механикой.

Некоторое время всё шло гладко.

Потом, когда фильтр снял первую порцию плазмы и из тканей в кровоток хлынуло то, что там пряталось, организм Анны ответил.

— Давление падает, — резко сказал Шаповалов от монитора. — Было сто на шестьдесят. Стало восемьдесят на пятьдесят. Семьдесят… Илья, шестьдесят на сорок, она проваливается.

— Норадреналин болюсом, — сказал я, не отрывая глаз от контура. — Объём струйно. Держим.

Серебряный не повышал голоса. Семён успел заметить, что магистр вообще ни разу не повысил голоса, и именно от этого по спине бежал холодок. Человек, которому не нужно кричать, чтобы его боялись, страшнее того, кто орёт.

Ординаторская, в которой они столько раз пили кофе после смен, разбирали диагнозы, спорили о дозировках, сейчас была чужой. За тем же столом, на месте, где обычно сидел Илья Григорьевич, расположился человек в безупречном темном костюме, и от одного его присутствия привычная комната съёжилась, стала казенной, как кабинет следователя. Свет из окна падал на полированную столешницу, на сцепленные руки магистра, на напряженные лица команды, повернутые к нему. Семён сидел между Леной и Тарасовым и чувствовал её руку рядом, это было единственное тёплое, что осталось в этой комнате.