Александр Лиманский – Лекарь Империи 19 (страница 34)

— Илья.

— Да?

— Доставай кошку.

Я вздохнул, присел на корточки медленно, потому что каждое резкое движение напоминало о том, что неделю назад моё сердце останавливалось и открыл защёлку переноски. Морковка высунула рыжую морду, обнюхала мои пальцы и с достоинством выбралась на крыльцо.

Ника подхватила кошку и поставила перед порогом.

Морковка замерла. Тщательно, деловито, с профессиональным вниманием обнюхала дверной косяк. Подняла хвост трубой. И уверенно зашла внутрь, цокая когтями по деревянному полу.

На плече у меня шевельнулся воздух, и мгновением позже из пустоты соткался Фырк. Бурундук сидел на моём правом плече, свесив хвост мне за спину, и трясся от беззвучного хохота. Обгоревший правый бок ещё чернел проплешинами, но за неделю мех начал отрастать, и подпалина превратилась из жуткого ожога в нечто, напоминавшее неудачную стрижку.

— Двуногие, вы неподражаемы! — пропищал он сквозь приступ смеха. — Самка верит в приметы, а живёт с мастером-целителем и духом-бурундуком! Вашей кошке плевать на ваши суеверия. Она пошла искать, где бы нагадить в новом месте! Пометить территорию! Чтоб прошлые хозяева знали, кто тут главный!

— Фырк, — сказал я.

— Что?

— Не перегибай.

Он фыркнул, шлёпнул хвостом мне по уху и растворился в воздухе. Ника проводила взглядом место, где он только что сидел, передёрнула плечами и решительно шагнула через порог.

Я зашёл следом.

Через два часа Ника разбирала коробки в гостиной, а я сидел на табуретке в полупустой кухне, привалившись спиной к стене, и смотрел в окно.

За окном текла Ока. Спокойная, с бликами апрельского солнца на серой воде и далёким силуэтом монастыря на противоположном берегу. Кухня пахла свежим деревом и старой пылью. Это запах нового начала, наложенный на запах чужой, прежней жизни.

На столе лежал мой телефон. Экран погас, но минуту назад на нём светилось сообщение от Зиновьевой: «Центр работает в штатном режиме. Отчёт по пациентам прилагаю. Не вздумайте выходить раньше больничного».

Зиновьева. Холодная и аналитичная, с эмоциональным диапазоном кардиомонитора в спящем режиме. При этом единственный человек в моей команде, способный в критической ситуации выстроить алгоритм действий быстрее, чем я допью кофе. Сейчас она вместе с Шаповаловым рулила Центром, и по её лаконичному отчёту я видел: справляются.

Без меня.

Больно признавать, но справляются.

Я подтянул к себе чашку с остывшим чаем и задумался.

Итоги дела со спорыньёй. Пора было подвести их, пока голова работала и слабость ненадолго отступила.

Пациенты в Петушках живы. Витька, мать невесты и остальные гости. Антидот сработал, некрозы остановили вовремя, и сейчас все на амбулаторном наблюдении. Через месяц-другой о свадебном кафе «У Палыча» будут вспоминать за семейным столом со смехом и ужасом одновременно, потому что именно так люди перерабатывают события, чуть не стоившие им жизни.

Полиция закрыла следствие на третий день. Чудовищная, нелепая, идиотская случайность. Вот и весь приговор. Владелец кафе хранил алхимический спорт-концентрат в подсобке, рядом с мукой, потому что «ну а куда ещё». Банка разбилась, содержимое попало в мешок с дешёвой ржаной мукой, уже заражённой спорыньёй, и хозяин решил, что «ничего страшного, не пропадать же добру».

Злой умысел? Диверсия? Заговор?

Нет.

Обычная человеческая глупость, помноженная на жадность и дремучее невежество.

Она убивает эффективнее любого Архивариуса. Эту мысль стоило бы выбить на фронтоне каждой больницы.

Хозяин кафе сейчас отвечал перед полицией. Мне было трудно жалеть его. Пятнадцать человек чуть не умерли из-за того, что один жадный идиот не потрудился выбросить просыпавшийся порошок. Из-за того, что в двадцать первом столетии, в империи, располагающей целительской магией и алхимическими лабораториями, деревенский предприниматель считал допустимым не отличать муку от спорт-добавки.

Я отхлебнул остывший чай и поморщился.

Серебряный улетел в столицу на следующий день после моего пробуждения. Уехал молча, не утруждая себя прощаниями или напутствиями. Просто исчез. Утром его кресло в коридоре было пустым, и только медсестра на посту сообщила, что «важный господин с серебряными висками выписался на рассвете».

Магистр-менталист Канцелярии не тратил время на сентиментальности. Он сделал свою работу, он держал мост двадцать семь минут и ушёл, не оглядываясь.

Денис Грач исчез ещё тише. Ушёл, не оставив записки и не зайдя ко мне в палату. Просто растворился. Единственным доказательством его присутствия остались две пустые ампулы нимодипина на прикроватном столике и запись в листе назначений, сделанная аккуратным, хирургическим почерком.

Сын Шаповалова, вернувшийся в семью, но так и не научившийся быть частью коллектива. Гений, предпочитающий одиночество.

Я не обижался. Каждый уходит так, как умеет.

Центр работал. Зиновьева вела диагностику, Шаповалов оперировал, Семён тянул ординаторскую нагрузку, Ордынская восстанавливалась после истощения биокинетики. Я научил их всему, что мог. Остальное они добьют сами.

Из гостиной доносился шорох бумаги и стук. Ника разбирала коробки с методичностью сапёра, разминирующего поле. Каждый предмет осматривался, протирался, ставился на заранее определённое место, и горе тому предмету, не вписавшемуся в план расстановки. Его ожидала ссылка обратно в коробку с пометкой «Подумать».

Дверь кухни распахнулась. На пороге стояла Ника, и на лице её было выражение человека, обнаружившего в новой квартире неожиданный сюрприз.

— Илюша, пойди посмотри. В будущей детской на потолке подозрительный подтёк.

Будущая детская. Мы ещё ни разу не произносили это вслух при посторонних, но между собой уже давно обозначили маленькую комнату на втором этаже именно так. Будущая детская. Слово, от которого у меня каждый раз сжималось что-то в районе солнечного сплетения тепло и тревожно одновременно.

— Подтёк? — переспросил я, вставая с табуретки. Левая нога затекла, и первый шаг вышел неуклюжим. — Какого характера? Свежий?

— Жёлтый, разводами. Похоже на старую протечку. Или на свежую. Я не строитель, Илья, я фельдшер. Иди и посмотри. Пожалуйста, прошу тебя.

Я вздохнул.

— Я же говорил. Давай сделаем ремонт до переезда. А ты: «Нет, я не дизайнер, мне надо пожить, подышать пространством, ткани к свету поприкладывать!» Вот теперь дыши. Сыростью.

— Хватит язвить, — Ника скрестила руки на груди. — Просто нужно на чердаке посмотри, течёт ли крыша.

Я двинулся к двери, но Ника перехватила меня за локоть. Тот же стальной хват, тот же голос.

— Сядь. Куда сам-то? Тебе нельзя по лестницам лазить. У тебя давление скачет каждый раз, когда ты поднимаешься выше первого этажа.

— И как, по-твоему, я должен осмотреть чердак? Телепортацией?

— Попроси своего… — Ника замялась на мгновение, подбирая слова, — пушистого друга.

Из пустоты на столешницу приземлился Фырк. Материальный, видимый, с задранным хвостом и ухмылкой во всю мордочку. За неделю он научился переключаться между астральной и материальной формами легко и быстро.

— Ради тебя, двуногая, что угодно! — заявил он, глядя на Нику снизу вверх. — Можешь сама просить, я не гордый! Ну? Попроси. Скажи: «Фырк, солнышко, полети на чердак, будь добр». Давай, я жду.

Ника открыла рот, покосилась на меня и сказала:

— Фырк, пожалуйста, осмотри чердак.

— «Пожалуйста»! — Бурундук всплеснул лапками. — Слышал, двуногий? Она сказала «пожалуйста»! Я растроган!

Не дожидаясь дальнейших комментариев, Фырк перешёл в астральную форму, его тело подёрнулось серебристой рябью, стало полупрозрачным, растворилось в воздухе и рванул вверх, сквозь потолок, сквозь слои штукатурки и дерева. Я повернулся к Нике и улыбнулся.

— Видишь? Он тебя любит.

Ника поёжилась. Обхватила себя руками, словно ей стало холодно, и посмотрела на потолок.

— Я всё равно не могу привыкнуть, — сказала она тихо. — Жутковато, когда понимаешь, что он тут летает невидимый и смотрит. Всё время. Я утром из душа выходила и думала: он тут? Он видит? Это… это странно, Илья.

— Фырку триста лет, — ответил я, присаживаясь обратно на табуретку. — За три века он видел столько двуногих в разных состояниях, что давно перестал обращать внимание. Поверь мне, твой утренний душ занимает его примерно так же, как тебя занимает содержимое мусорного ведра. Он дух, Ника. У него другие приоритеты.

— Какие?

— Еда. Сарказм. Сон. И моя безопасность, примерно в таком порядке.

Ника слабо улыбнулась. Ничего не сказала, но плечи её расслабились, и она перестала смотреть на потолок.

Минуту спустя из штукатурки над кухонной раковиной вынырнул Фырк. Материализовался прямо в воздухе и приземлился на край стола. Отряхнул лапки.

— Крыша цела, — доложил он деловым тоном. — Кровля держит, стропила сухие, обрешётка в порядке. Это подтек от старого конденсата с водопроводной трубы. Труба идёт через чердак, на стыке подтекает. Ремонта на полчаса: затянуть хомут и заменить прокладку. Можешь вызвать сантехника, а можешь попросить этого, — он кивнул на меня, — когда выздоровеет.

Ника кивнула. Облегчение на её лице проступило мгновенно. Плечи опустились, морщинка между бровями разгладилась.

— Спасибо, Фырк, — сказала она и вышла обратно в гостиную, к коробкам.