Александр Лиманский – Лекарь Империи 18 (страница 28)

Пять часов. Пять часов за рулём по мартовской трассе, где асфальт покрыт слоем грязной жижи, где фуры обдают лобовое стекло фонтанами бурой воды, где каждый поворот — рулетка на гололёде.

Я закрыл глаза и выдохнул. Медленно, контролируя диафрагму, как учат на курсах управления стрессом. Хотя ни один курс не учит справляться с тем, что любимая женщина рискует жизнью ради штампа в бумажке. Первая реакция — страх. Запоздалый и бессмысленный, потому что она уже здесь в безопасности, и бояться нечего. Но тело не слушало логику: ладони вспотели, а в солнечном сплетении сжался узел, от которого тянуло вниз.

А следом пришло другое. Тёплое, тяжёлое, как глоток горячего чая после ночного дежурства.

Она не стала ждать. Увидела проблему и решила её. Сама. Пока я ковырялся в мозгах в Лондоне и разбирался с этрусскими тайнами, Вероника Орлова села за руль и проехала триста километров по зимней трассе, чтобы спасти их дом.

Наш дом.

Мужская гордость шевельнулась и ворчливо уступила место уважению. Профессиональному, если хотите, потому что я всю жизнь работал с людьми, способными принимать решения под давлением, и знал цену этому качеству.

— Отчаянная моя девчонка, — сказал я, и голос мой стал мягким, бархатным, совершенно непригодным для общения с магистрами-менталистами и пригодным только для одного человека на свете. — Я не ругаюсь. Просто переживаю за тебя.

— Правда? — Вероника выдохнула с таким облегчением, что у меня защемило в груди. Она ждала скандала. Готовилась к нему, репетировала оправдания, и от этого мне стало одновременно горько и смешно, потому что ни одна нейрохирургическая операция не пугала меня так, как пятисекундная пауза в её голосе пять минут назад.

— Правда, — подтвердил я. — Ты сдала документы?

— Да! — она почти крикнула это слово, и радость вернулась в её голос, живая, звонкая, заполнившая трубку целиком. — Полчаса назад получила штамп. Всё, Илюша. Оригиналы приняты, регистрация запущена. Совсем скоро дом будет наш!

Наш.

Странное слово для человека, прожившего в этом мире достаточно, чтобы привыкнуть к казённым койкам ординаторских и гостевым комнатам при больницах. Привыкнуть к тому, что «дом» — это там, где стоит твой чемодан сегодня ночью.

И вот теперь — наш дом. С участком, с яблонями, с видом на реку, о котором Вероника рассказывала, сияя глазами, как ребёнок, нашедший подарок под ёлкой.

— Где ты сейчас? — спросил я.

— В кофейне на Покровке. «Кофеин», может знаешь? Рядом с книжным. Взяла латте и пирожок с вишней, сижу и трясусь, потому что всю дорогу тряслась и никак не могу остановиться…

— Сиди там, — сказал я. — Пей кофе. Съешь ещё один пирожок. Никуда не уходи. Я за тобой выезжаю.

— Ты же в Москве?

— Я в Москве.

— Илюша! — и в этом «Илюше» было столько всего — облегчение, нежность, усталость, предвкушение встречи, — что я на секунду прижал телефон к уху крепче, чем следовало, словно пытался удержать этот голос физически.

— Жди, — повторил я. — Скоро буду.

Отключил вызов. Экран погас, и в тёмном стекле отразилось моё лицо. Всё те же круги под глазами, та же щетина, но улыбка стала шире и глупее. Хорошая, правильная глупость. Та, от которой лечить не нужно.

Фырк высунул нос из кармана куртки.

— Двуногий, — прошептал он, и усы его подрагивали от любопытства. — Она плакала?

— Нет, — ответил я. — Она тряслась. Есть разница.

— Тогда почему у тебя такая физиономия, будто тебе только что вручили орден?

Я не стал отвечать. Развернулся и пошёл по коридору обратно.

Спать теперь я не собирался.

На первом этаже особняка дежурный агент сидел за стойкой у входа. Молодой, подтянутый, с аккуратным пробором и глазами, в которых читалась готовность выполнить любой приказ, если он исходит от человека с достаточно высоким допуском.

— Мне нужна машина, — сказал я, остановившись перед ним. — С водителем. На два-три часа.

Агент окинул меня быстрым взглядом — оценка, идентификация, допуск. Я видел, как он мысленно прогнал мою физиономию по внутренней базе и получил ответ: Разумовский, мастер-целитель, гость магистра Серебряного, уровень содействия — максимальный.

— Одну минуту, Илья Григорьевич.

Он снял трубку внутреннего телефона, произнёс несколько фраз, которые я не расслышал, и через сорок секунд — я засёк — передо мной лежали ключи и пропуск на выезд из гаража.

— Чёрный «Патриарх», бронированный, водитель Александр, стоит у служебного входа. Будет ждать столько, сколько потребуется.

Я кивнул и двинулся к выходу. Канцелярия работала с той же эффективностью, с какой работала хорошая операционная: запрос — исполнение — результат. Без лишних вопросов и бюрократических проволочек.

Впрочем, когда за тобой стоит Серебряный, вопрос «положено» отпадает сам собой.

Чёрный внедорожник ждал у крыльца, с тонированными стёклами и номерами, при виде которых любой инспектор на трассе предпочёл бы внезапно ослепнуть. Водитель оказался немногословным мужиком лет тридцати пяти, с короткой стрижкой и шеей борца, — из тех, кто одинаково уверенно чувствует себя и за рулём, и в рукопашной.

— Куда едем? — спросил он, когда я забрался на заднее сиденье.

— Покровка. Кофейня «Кофеин», рядом с книжным.

— Понял.

За стеклами машины серый московский день. Метель сдохла окончательно — небо висело низкое, рыхлое, набухшее влагой, и снег на тротуарах уже превращался в грязноватую кашу под ногами прохожих.

Март в Москве — это не весна. Это затянувшаяся агония зимы, мокрая и некрасивая.

Машина выехала на улицу и влилась в поток.

Фырк дождался, пока мы отъедем от особняка, и перешёл в астральную форму. Я почувствовал знакомое покалывание на правом плече и через секунду бурундук появился на привычном месте, невидимый для водителя, но ощутимый для меня каждой шерстинкой.

— Ну что, двуногий, — протянул Фырк по мысленной связи, и голос его вибрировал одобрением, которое бурундук старательно маскировал под небрежность. — А самка-то у тебя — огонь.

Я покосился на полупрозрачный силуэт у себя на плече. Фырк сидел, обхватив мою ключицу хвостом, и щёки его были раздуты — верный признак того, что он собирался произнести длинную речь.

— Нет, ты подумай, — продолжил он, распаляясь. — Ты по заграницам мотаешься, мозги режешь, с Серебряным торгуешься, а она — хоп! — и поехала отвоёвывать ваше гнездо. Одна. По трассе. Зимой. Триста вёрст!

— Я в курсе, пушистый. Я только что с ней разговаривал.

— Будь она бурундучихой, — Фырк выпрямился на плече и расправил хвост с торжественностью знаменосца, — я бы на ней немедленно женился. Не раздумывая. Такие самки на дороге не валяются, двуногий. Хватай и не отпускай!

Я усмехнулся, глядя в окно. Москва ползла за стеклом, забитая машинами до состояния хронического тромбоза. Водитель перестроился в левый ряд, обходя маршрутку, и я поймал своё отражение в боковом стекле — размытый контур лица на фоне проплывающих витрин.

— А я и не собираюсь её упускать, — ответил я Фырку. — Знаешь, я давно об этом думаю.

Бурундук замер. Хвост перестал покачиваться, уши встали торчком, и чёрные глаза-бусины уставились на меня с выражением, в котором любопытство боролось с недоверием.

— «Об этом» — это о чём конкретно? — уточнил он подозрительно. — О том, чтобы не упускать? Или о том, чтобы…

Он не договорил, но мысленная связь услужливо передала образ: кольца. Я не стал ни подтверждать, ни опровергать — Фырк и так считал ответ с моего лица, потому что триста лет жизни научили его читать двуногих лучше любого менталиста.

За окном проплыл Чистопрудный бульвар — мокрые скамейки, голые деревья, пруд, затянутый последним серым льдом, доживавшим свои часы. Люди шли по тротуарам, подняв воротники, и каждый второй смотрел под ноги, обходя лужи.

Я думал о Веронике. О том, что она не просто ждёт меня. Она прикрывает тыл. Делает то, что нужно, в тот момент, когда это нужно, и не спрашивает разрешения — берёт и делает.

Качество, не преподаваемое в университетах. Оно либо есть, либо нет, и у Вероники Орловой оно был. Как у опытной операционной сестры: видит, что скальпель нужен, и подаёт его раньше, чем хирург успевает протянуть руку.

Она приняла меня целиком. Со всеми Серебряными и Демидовыми, с ночными вызовами и экстренными перелётами, с врагами, о существовании которых нормальная женщина предпочла бы не знать.

С говорящим бурундуком, в конце концов.

Сколько девушек сбежали бы с воплями при виде трёхсотлетнего духа-фамильяра, жующего орехи у тебя на подушке?

Решение, зревшее давно. Месяцы, если считать с того момента, когда я впервые поймал себя на том, что засыпаю спокойно только рядом с ней. И сейчас окончательно оформилось.

— Фырк, — позвал я мысленно.

— М?

— Поможешь мне с одним делом?

Бурундук прищурился.

— Это зависит от дела, двуногий. Если тебе опять надо перетаскивать мебель, то я, напоминаю, вешу четыреста граммов и принципиально против эксплуатации малых народов.