Александр Лиманский – Лекарь Империи 18 (страница 16)

Подпольная лаборатория замглавы Гильдии. Демидов. Архивариус. Клетки в подвале, в которых духи сидели месяцами, подключённые к артефактам-экстракторам, и из них медленно, методично, как кровь из донора, выкачивали Искру.

Десятки духов. Сотни, может быть.

Живые батарейки для чего-то, задуманного человеком, который носил звание магистра и заседал в Гильдии, улыбаясь коллегам и голосуя за резолюции о защите магического наследия.

Человеческая алчность. Вот что разрушило Пакт.

Кто-то решил, что духи — это ресурс, а ресурс нужно добывать. И Совет Старейшин, узнав об этом, сделал единственное, что мог сделать: захлопнул дверь. Навсегда.

Но это была лишь моя теория. Фырк в моей голове молчал. Ордынская отвела глаза.

Кромвель не должен был знать про Демидова. Пока не должен. Это была карта, которую я не имел права вскрывать без санкции Серебряного. И не потому что боялся последствий, а потому что любая утечка могла спугнуть тех, кто ещё оставался на свободе.

Демидов был верхушкой айсберга. Сколько таких «демидовых» сидело по другим странам, по другим гильдиям — этого не знал никто, включая Серебряного.

Я подавил желание рассказать, стиснув зубы за закрытыми губами.

— Это тревожная информация, милорд, — сказал я вместо этого, и голос мой звучал ровно, профессионально, как на консилиуме. — Но позвольте задать вопрос, который меня волнует больше всего.

Кромвель чуть приподнял бровь.

Я подался вперёд. Локти на колени, руки сцеплены. Поза, которую я использовал в кабинете, когда говорил с пациентом о серьёзных вещах.

— Духи способны спасать безнадёжных пациентов, — сказал я. — Вы сами это прекрасно знаете. Если Пакт когда-то работал — значит, духи помогали лечить то, что не берёт скальпель, химия и даже Искра. Как нам восстановить эту связь? Как вернуть их?

Вопрос повис в тёплом воздухе кабинета, между потрескиванием камина и тиканьем часов на каминной полке. Кромвель смотрел на меня, и я видел, как в его глазах что-то сместилось — может быть, удивление, а может быть, горькая ирония человека, которому задали вопрос, мучивший его самого годами.

— Ха! — выдохнул Фырк. — Вот это по-нашему. Другой бы про кровь этрусков расспрашивал, про родословную, про наследство. А двуногий — «как вылечить?» Лекарь до мозга костей. Безнадёжный клинический случай.

Кромвель медленно покачал головой.

— Если бы я знал ответ на этот вопрос, лекарь, я бы не потерял восемь месяцев жизни, лёжа на койке с артефактом-паразитом в мозгу, — сказал он, и в его голосе прозвучала горечь, которую он не стал прятать. — Бартоломью вернулся ко мне и спас меня — один из немногих духов, нарушивших запрет. Личная преданность оказалась сильнее решения Совета. Но это исключение, а не правило.

Он замолчал. Потом добавил тише:

— Никто в Ордене не знает, как восстановить Пакт. Мы потеряли этот ключ, Илья. И я не уверен, что он вообще существует.

Впервые за весь разговор он назвал меня по имени. Без «лекарь», без «мастер Разумовский». Просто — Илья. И от этого простого, человеческого обращения фраза прозвучала тяжелее, чем всё, что он говорил до этого.

Я откинулся в кресле. Помолчал, переваривая.

Информация была огромной, как файл, который не помещается в оперативную память, и мозг мой, привыкший к быстрым диагностическим решениям, буксовал, пытаясь уложить в систему царей-жрецов, Древний Пакт и собственную родословную, уходящую корнями в тосканскую землю двухтысячелетней давности.

Фырк помог.

— Двуногий, — сказал он деловито, — ты перегреваешься. Я вижу. Остынь. Разложишь по полочкам потом. Сейчас посмотри на старика — он бледнеет. Верхняя губа, видишь? Капилляры уходят. Давление падает.

Я посмотрел.

Фырк был прав. Цвет лица Кромвеля изменился за последние несколько минут. Незаметно для непрофессионального глаза, но я-то видел. Верхняя губа побледнела, носогубные складки заострились, и на висках проступила тонкая плёнка пота. Длинный, эмоциональный разговор выжимал из его не до конца восстановившегося организма больше, чем тот мог дать.

— Милорд, — сказал я, и тон мой переключился с собеседника на лекаря так же естественно, как хирург переключается с разговора на операцию. — Вам пора отдыхать. Мы и так злоупотребили вашим гостеприимством.

— Чепуха, — ответил Кромвель, но возразил скорее по инерции, чем из убеждения. Рука его, лежавшая на подлокотнике, чуть побледнела в суставах — он сжимал кресло, компенсируя головокружение, и думал, что я не замечу.

— Не чепуха, а клинический факт, — сказал я мягко. — Ваша Искра делает колоссальную работу по восстановлению тканей. Каждый час бодрствования — это энергия, которую она могла бы потратить на регенерацию. Вы лорд, вы аристократ, вы потомок Лукумонов — но прежде всего вы мой пациент. А пациенты слушаются лечащего врача.

Ордынская рядом со мной еле заметно улыбнулась. Кромвель тоже — уголком рта, неохотно, как человек, которого поймали на попытке обмануть градусник.

— Варварские манеры, — повторил он свою фразу, но без вчерашней злости. С теплом.

— Зато результативные, — ответил я.

Кромвель помолчал. Потом кивнул — коротко, решительно, и я понял, что его внутренний аристократический протокол обработал мои слова и выдал разрешение на подчинение. Он потянулся к ящику стола, выдвинул его, и достал две вещи: чековую книжку в кожаном переплёте и золотую перьевую ручку.

— Фырк, — мысленно сказал я, — если он сейчас выпишет чек, ты молчишь. Ни слова про суммы. Ни слова.

— Обижаешь, двуногий, — ответил Фырк с достоинством. — Я, может, и бурундук, но бурундук с манерами.

Кромвель раскрыл чековую книжку. Перо скользнуло по бумаге — быстро, уверенно, привычным почерком человека, подписавшего за свою жизнь тысячи документов. Он заполнил один чек, аккуратно оторвал его по перфорации, отложил.

Заполнил второй. Оторвал. Закрыл книжку, убрал ручку, и весь этот ритуал занял не больше тридцати секунд.

Первый чек он протянул мне.

— Это не плата за ваше чудо, — сказал Кромвель, и голос его зазвучал официально, весомо, как на заседании Палаты лордов. — Чудеса бесценны. Это мой личный взнос в развитие вашего Диагностического центра в Муроме. И знак благодарности за мою жизнь.

Я взял чек. Посмотрел на сумму.

Моргнул.

Посмотрел ещё раз, потому что первое прочтение показалось мне галлюцинацией, вызванной усталостью и перегревом от камина. Но цифры не изменились.

Они стояли на месте, выведенные аккуратным, ровным почерком, и количество нулей после первой цифры напоминало телефонный номер с международным кодом.

— Двуногий, — голос Фырка в моей голове стал сдавленным. — Двуногий, я обещал молчать. Я молчу. Но у меня хвост дрожит. Физически.

— Милорд, — начал я.

— Не спорьте, — оборвал Кромвель тоном, не допускающим возражений. — Я провёл в постели восемь месяцев, ожидая смерти. Мне шестьдесят два года, у меня нет наследников, и моё состояние в любом случае перейдёт в благотворительные фонды. Если хотя бы часть этих денег поможет вам сделать центр, способный лечить то, что не лечит никто, — я буду считать, что прожил жизнь не зря. Это самое выгодное вложение, которое я когда-либо делал.

Он повернулся к Ордынской и протянул ей второй чек.

Лена взяла его машинально — протянутая рука, автоматическое движение, ещё не осознанное мозгом. Она опустила глаза на бумагу.

Я видел, как расширились её зрачки. Видел, как на секунду приоткрылись губы, и как она судорожно, резким усилием воли закрыла рот и стиснула челюсти. Пальцы, державшие чек, побелели в суставах.

— Я… — начала она и замолкла. Сглотнула. Посмотрела на меня, потом на Кромвеля, и я впервые за всё время нашего знакомства увидел Ордынскую совершенно растерянной. Она, которая не дрогнула во время операции на мозге и не моргнула, когда Кромвель грозился оставить её без костей, сейчас смотрела на чек с выражением человека, которому вручили инопланетный артефакт и забыли объяснить инструкцию. — Это… мне?..

— Вам, мисс Ордынская, — сказал Кромвель, и голос его потеплел. — Лично вам. За то, что ваши руки держали мою жизнь, пока русский гений копался у меня в голове.

— Это… это слишком…

— Это ровно столько, сколько стоит моя жизнь в моих глазах, — ответил Кромвель спокойно. — Если вам кажется, что это много — значит, вы ещё слишком молоды, чтобы понимать цену каждому прожитому дню. Вы поймёте потом. Примите и не спорьте.

Ордынская посмотрела на меня. Я кивнул — чуть заметно, одним движением, и она спрятала чек в карман, прижав его ладонью, как будто боялась, что бумага испарится.

— Спасибо, милорд, — сказала она, и голос её дрогнул. Совсем немного, на полтона, но Кромвель услышал и чуть наклонил голову.

Я встал. Ордынская встала следом.

— Отдыхайте, — сказал я. — Постельный режим минимум трое суток. Обильное питьё, белковая пища, никакого алкоголя. Если почувствуете головокружение, одышку или покалывание в конечностях — немедленно связывайтесь с Артуром Пендлтоном. Я оставлю ему подробные рекомендации.

Он кивнул. Медленно встал, придерживаясь за подлокотник, и я видел, что даже это простое движение стоило ему усилий, но он поднялся, выпрямился и протянул мне руку. Рукопожатие было крепким, сухим, и длилось на секунду дольше, чем требовал протокол.

— Вы удивительный врач, Илья, — сказал он негромко. — Ваш отец гордился бы вами.