Александр Лиманский – Лекарь Империи 16 (страница 8)

— Мы тут плесенью покроемся, — Тарасов не оторвал глаз от журнала, но голос его заполнил ординаторскую целиком, как заполняет гудок баржи речной причал. — Серьёзно. Лучший Диагностический центр Империи, гордость Владимирской Гильдии, бла-бла-бла, а мы сидим и плесневеем. Дайте хоть клизму кому-нибудь поставить. Или банки. Или горчичники. Что угодно. Я военный хирург, меня от безделья корёжит. Ещё пара дней — и я начну оперировать мебель.

— Глеб, успокойся, — Зиновьева не обернулась от окна, но в её голосе прозвучала та безукоризненная вежливость, за которой скрывалось «заткнитесь, вы мешаете мне думать». — Не всё же экстренных пациентов принимать. Нам, между прочим, надо отчёты написать. По Загорской, по Величко, по Грачу. Документация не делается сама собой.

— Документация, — Тарасов произнёс это слово так, будто оно было синонимом «казнь через повешение». — Зиновьева, если мне суждено умереть от скуки, я хотя бы умру не за бумажками. Я умру достойно. С пистолетом. Или с рыболовной удочкой. Но не с бумажками.

— Никто не умрёт, — сказал я, входя в комнату и усаживаясь на край стола, который, кажется, уже стал моим неофициальным рабочим местом: я пользовался им чаще, чем собственным кабинетом. — По крайней мере, не сегодня.

Все посмотрели на меня. Пять пар глаз — внимательных, настороженных, привыкших к тому, что каждое моё появление в ординаторской сопровождается либо новым пациентом, либо новой проблемой, либо и тем и другим одновременно.

— У меня два дела, — продолжил я. — Первое. Величко.

Семён подобрался. Его расслабленная поза сменилась той собранностью, которую я видел у него в экстренных ситуациях, — спина выпрямилась, плечи развернулись, взгляд обострился. Племянник включился.

— Нужно подготовить его к транспортировке, — сказал я ровно, контролируя каждое слово. — Его заберут менталисты. Спецгруппа из Москвы, прибудут завтра к утру.

Тишина. Плотная, как туман.

Тарасов медленно закрыл журнал. Зиновьева наконец обернулась от окна. Ордынская прекратила рисовать. Коровин поставил кружку на стол с тем аккуратным спокойствием, которое у него означало высшую степень тревоги.

Семён побледнел.

— Как заберут? — переспросил он, и голос его стал тонким, высоким, как натянутая леска, которая вот-вот порвётся. Он медленно поднялся со стула, и в его глазах промелькнуло то самое — то, чего я боялся. Паника. Не за пациента. За дядю. — Чтобы они над ним эксперименты устра…

— Семён, — я перебил его, и мой голос был тем голосом, который я включал в операционных, когда ситуация выходила из-под контроля. Не громкий, не резкий, но такой, от которого люди замолкают и слушают. — Сядь.

Он сел. Не потому что успокоился, а потому что ноги подкосились.

— Не эксперименты, — продолжил я, глядя ему прямо в глаза. — Обследование. У твоего дяди обнаружены аномалии в ауре, которые выходят за рамки моей компетенции. Мне нужны специалисты по ментальным воздействиям. Люди Серебряного, ты его знаешь, он работал здесь, он не враг. Они осмотрят Леопольда Константиновича и определят, нужна ли дополнительная защита.

— Защита от чего? — Семён не отступал, и я мысленно отметил: молодец. Не сломался, не зарыдал, задаёт вопросы. Врач побеждает племянника. Хорошо. Я его правильно учу.

— От того, что оставило след, — ответил я. Обтекаемо, но достаточно конкретно, чтобы он понял: я не вру. Не договариваю — да. Но не вру. — Подробности скажу, когда будет что сказать. Пока — готовим пациента. Стабилизация витальных, перевод на портативное оборудование, транспортный протокол. Зиновьева, это на тебе.

Зиновьева кивнула. Коротко, по-деловому. Ни одного лишнего вопроса. Она умела читать ситуацию: если начальник говорит «подробности позже» — значит, подробности действительно будут позже, и лезть сейчас с расспросами — только мешать.

— Второе, — я обвёл взглядом ординаторскую. Тарасов смотрел на меня с выражением собаки, которой показали кость, но не дали. Ордынская держала карандаш в пальцах, как скальпель. Коровин поглаживал бороду. — Нужно составить график дежурств на следующую неделю. Центр начнёт принимать плановых пациентов, лицензии оформляются, и…

Договорить я не успел.

Дверь ординаторской распахнулась с таким грохотом, что Семён подпрыгнул на стуле, Ордынская выронила блокнот, а Тарасов рефлекторно потянулся к поясу, где у него в прежние, военные времена висела кобура.

На пороге стоял барон фон Штальберг.

В дорогом тёмно-синем пальто нараспашку, под которым виднелся безупречный костюм-тройка цвета мокрого асфальта.

Он сиял. Буквально сиял, как медный таз, начищенный до зеркального блеска. Энергия била из него фонтаном, и казалось, что в ординаторскую вошёл не один человек, а целая делегация.

— О! — воскликнул он, обводя комнату взглядом полководца, осматривающего войска перед парадом. — Все в сборе! Великолепно! Я прямо-таки рассчитывал на это, но боялся поверить удаче!

Команда напряглась. Коллективно, синхронно, как организм, выработавший условный рефлекс. Тарасов убрал ноги со стула и сел прямо. Зиновьева повернулась всем корпусом. Семён вцепился в кружку. Ордынская подобрала блокнот, но рисовать не стала. Коровин перестал поглаживать бороду и положил ладони на стол — жест, который у старого лекаря означал боевую готовность.

Все помнили прошлый «сюрприз» Штальберга. Тот самый, который начался с фразы «где Разумовский?» и закончился экстренным плазмаферезом полумёртвого магистра. Штальберговские сюрпризы имели свойство начинаться как праздник, а заканчиваться как стихийное бедствие.

— У меня для вас отличные новости! — объявил барон, подтвердив худшие опасения присутствующих.

Тарасов тихо выругался себе под нос. Я услышал, но предпочёл не расслышать.

Штальберг прошествовал к середине комнаты. Остановился, обвёл нас взглядом, выдержал паузу — театральную, безупречно рассчитанную по длительности, ровно столько, чтобы натянуть нервы, но не порвать, — и потёр руки.

— У меня для вас есть пациент, — произнёс он, и глаза его горели тем азартом, который в прежнем мире я видел только у венчурных инвесторов, нашедших стартап мечты. — Очень сложный пациент. Очень. И очень важный. Настолько важный, что, когда вы узнаете кто, — вы сядете. Те, кто ещё стоит.

Глава 4

Тарасов тихо выругался себе под нос. Я услышал, но предпочёл не расслышать.

Штальберг прошествовал к середине комнаты.

— Господа, — произнёс он, и голос его наполнился тем особым бархатным резонансом, которым конферансье объявляют главный номер программы. — Сегодня у нас особый день. Я привёз вам не просто пациента. Я привёз вам будущее нашего Центра. Встречайте — Милана Раскатова!

Имя ударило по ординаторской, как камень по стеклу.

Зиновьева, обычно невозмутимая до состояния хирургического инструмента, вдруг округлила глаза и прижала ладонь к груди — жест, который смотрелся у нее крайне непривычно.

— Та самая Милана? — переспросила она, и голос её дрогнул с такой откровенной восторженностью, что я на секунду подумал, уж не подменили ли мне диагноста. — Которая пела на коронации? Боже мой. Вы серьёзно? У неё же голос… я была на её концерте в Петербурге прошлой зимой, стояла во втором ярусе, и у меня мурашки бежали от макушки до пяток. Это… это нечто божественное, по-другому не скажешь.

Я посмотрел на нее. Александра Зиновьева, женщина-термометр, которая считала проявление эмоций разновидностью профессиональной деформации, только что покраснела и заговорила, как восторженная девчонка на первом свидании.

Чудны дела твои. Оказывается, у неё есть слабое место. И это слабое место поёт поп-музыку.

Ордынская тихо ахнула и начала торопливо поправлять халат, разглаживая невидимые складки, заправляя выбившуюся прядь за ухо, словно готовилась к выходу на сцену. Её щёки залило румянцем — розовым, нежным, до самых ушей.

Семён замер с открытым ртом, забыв про кружку, которая зависла на полпути между столом и губами, и чай из неё медленно стекал тонкой струйкой на колено. Он этого не замечал.

— Офигеть, — произнёс он с такой искренней интонацией, что слово прозвучало почти поэтично. — Она… ну, вы понимаете… — он неопределенно махнул рукой, облив чаем подлокотник, и покраснел ещё сильнее, чем Ордынская. — Она реально классная.

Коровин поглаживал подбородок и молчал, но в уголках его глаз мелькнуло что-то, подозрительно похожее на сочувствие. Старый лис понимал: когда молодёжь приходит в экстаз от имени пациентки, лечить её будет вдвойне сложнее, потому что объективность покинет палату вместе со здравым смыслом.

Единственным, на кого имя Раскатовой не произвело ровным счётом никакого впечатления, оказался Тарасов. Он демонстративно, с оглушительным шелестом перевернул страницу журнала «Охота и рыбалка».

— Раскатова? — переспросил он, не поднимая головы от статьи про зимнюю ловлю щуки. — Это которая воет, как мартовская кошка? Я однажды в госпитале слышал из радио, думал — у кого-то дренаж засвистел. У нас тут, простите, реанимация или бордель? Мы серьёзных людей лечим или автографы раздаём?

Штальберг метнул в него возмушенный взгляд, но Тарасов сидел, как памятник безразличию, и барон решил не тратить снаряды на укреплённую позицию.

Я стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и в моей голове раскладывалось всё, что я знал о Милане Раскатовой. А знал я, к сожалению, достаточно, потому что в этом мире было невозможно не знать о ней: информация просачивалась отовсюду.