Александр Лиманский – Лекарь Империи 16 (страница 2)

— Вы тоже берегите себя, — добавил я, и это прозвучало серьёзнее, чем я планировал. — Штальберг прикрывает бумажную сторону, но на вас всё держится. Если вы сляжете от нервов, нам всем конец.

Кобрук фыркнула — коротко, по-деловому, так фыркают женщины, которым сказали комплимент, а они не знают, куда его деть.

— Да-да. Я железная, всем известно, — она отмахнулась, но уголок губ дрогнул. Потом её взгляд сменился, стал мягче, будничнее, как будто она переключила внутренний тумблер с «политика» на «медицина». — Кстати. Сегодня выписывают Мишку Шаповалова. Придёшь? — спросила Кобрук. — Мать очень просила. И Игорь будет рад.

— Конечно, приду, — кивнул я, и внутри шевельнулось что-то тёплое, простое, не имеющее отношения ни к политике, ни к лицензиям. Живой ребёнок. Выписывается домой. Ради этого, собственно, всё и затевалось.

Кобрук кивнула, развернулась и зашагала к старому корпусу — быстро, энергично, каблуки цокали по линолеуму с ритмичностью строевого марша. Через три шага обернулась.

— И побрейся, — бросила она через плечо. — Выглядишь как бездомный.

Я машинально провёл ладонью по подбородку. Щетина. Колючая, наждачная. Когда я последний раз брился? Вчера утром? Позавчера?

Дни слиплись в одну бесконечную смену, и бритва в этом расписании занимала примерно то же место, что балет в программе подготовки спецназа: теоретически возможно, практически нереально.

Ладно. Сначала — пациенты. Потом — бритва.

Реанимационный бокс встретил меня знакомой симфонией: мерный писк кардиомонитора, шипение аппарата ИВЛ, тихое гудение центрифуги плазмафереза, которая продолжала своё неутомимое вращение в углу, очищая кровь Леопольда Величко от патологического белка. Эти звуки, сложившись вместе, создавали ту особую мелодию, которую я слышал уже тысячи раз в обеих жизнях и которая всегда означала одно: здесь ещё борются.

Шипа шла рядом. Вернее, не шла — перетекала, скользила, двигалась тем невесомым кошачьим аллюром, который в обычных обстоятельствах выглядел бы грациозно, а в полутьме реанимационного бокса с его мигающими индикаторами и путаницей проводов казался чем-то потусторонним.

Её полупрозрачное тело мерцало в свете мониторов, отбрасывая едва заметные зеленоватые блики на белый кафель пола. Призрачная кошка в стерильном пространстве — картина, к которой я до сих пор не привык, хотя, казалось бы, после года жизни с бурундуком на плече меня сложно удивить чем-то подобным.

Но Шипа была другой. Не Фырк.

Я ловил себя на том, что постоянно сравниваю, и каждый раз сравнение оставляло привкус горечи. Фырк был шумным, тёплым, он наполнял пространство собой, как переполненный чайник наполняет кухню паром.

Шипа же была тишиной.

Холодной, настороженной, колючей тишиной, в которой каждое движение — продуманное, каждый взгляд — оценивающий. Кошка, существовавшая триста лет, — это не питомец, это разведчик, переживший все известные войны.

— Как он? — спросил я у дежурной медсестры, заглядывая в палату через стеклянное окно.

Молоденькая медсестра с усталыми глазами и чуть дрожащими от недосыпа руками посмотрела на планшет.

— Стабильно. Давление держится, сатурация в норме, плазмаферез работает по графику. Лаборатория прислала утренние анализы: уровень амилоида снижается, но медленно.

Медленно.

Да. Амилоидоз — не тот враг, который сдаётся быстро. Он отступает по миллиметру, цепляясь за каждый сосуд, за каждую клетку, и даже когда плазмаферез вычищает из крови его следы, в тканях остаются отложения, которые будут рассасываться неделями. Если будут вообще.

Но Величко был жив. Жив, стабилен, и его тело понемногу начинало отвоёвывать обратно то, что отнял патологический белок. Для первых суток — отличный результат. В прежней жизни я бы считал его превосходным.

Я толкнул дверь бокса и вошёл.

Леопольд Величко лежал на реанимационной койке так же, как я оставил его несколько часов назад: неподвижный, серый, опутанный трубками и проводами, словно муха в паутине.

Интубационная трубка, подключённая к аппарату ИВЛ. Подключичный катетер с вазопрессорами. Бедренный катетер, от которого тянулась магистраль к плазмаферезной установке. Три капельницы на штативе, каждая со своей задачей, своим ритмом, своей скоростью. Семен и Тарасов сделали хорошую работу ночью — по листу назначений видно, что всё отработано чётко, без сбоев.

Я подошёл к койке, машинально проверил капельницы, глянул на показания монитора, оценил цвет кожи пациента — бледный, но уже без той мертвенной серости, которая пугала меня вчера. Пульс ровный, дыхание аппаратное, зрачки реагируют. Живёт.

И тут Шипа, которая до этого момента бесшумно стояла у дверного проёма, вздыбила шерсть.

Я не сразу заметил — обернулся только на звук, низкий, горловой, вибрирующий, похожий на рычание электрического трансформатора. Шипа стояла, выгнув спину дугой, и каждый призрачный волосок на её полупрозрачном теле встал дыбом, как иголки на дикобразе. Хвост распушился втрое, уши прижались к голове, а глаза — зелёные, обычно холодные и оценивающие — горели сейчас так, словно за ними включили аварийную подсветку.

Она смотрела на Величко.

Нет, не на Величко. Сквозь него. Или на что-то, что было внутри, или рядом, или за ним, — что-то, чего я не видел, но что Шипа видела с такой ясностью, что всё её трёхсотлетнее самообладание разлетелось в мелкие осколки за долю секунды.

— Шипа? — позвал я тихо. — Ты чего?

Она не ответила. Вместо этого — прыгнула. Одним длинным, текучим движением, как струя воды, пущенная из шланга, перемахнула через аппаратуру и приземлилась прямо на грудь Величко. Её призрачные лапы утонули в больничном одеяле, не примяв ткани, — бесплотная, она не имела веса, но от удара её приземления по палате прокатилась волна, которую я почувствовал не кожей, а чем-то более глубоким, каким-то рецептором, для которого у медицины обоих миров нет названия.

— Шипа! — я шагнул к койке. — Слезь с него! Он пациент, а не когтеточка!

Кошка зашипела. Не на меня — на Величко. Или на то, что пряталось в Величко. Шерсть на её загривке стояла дыбом, полупрозрачное тело светилось ядовитой зеленью, и из горла вырывалось непрерывное, утробное рычание, в котором древний инстинкт хранителя перемешался с чем-то ещё — чем-то первобытным, до-человеческим, тем, что существует на границе между духом и зверем.

Кардиомонитор пискнул, выбив экстрасистолу. Потом ещё одну. Ритм дрогнул, но удержался, вернулся в норму, и зелёная линия снова побежала ровными зубцами.

Я замер.

Шипа не нападала на пациента. Она его защищала.

Глава 2

— Чего ты бесишься? — спросил я мысленно, косясь на окно, за которым маячила медсестра. — Что не так?

Шипа не обернулась. Её глаза были прикованы к лицу Величко с такой интенсивностью, с какой снайпер держит цель в перекрестии прицела.

— Запах, — произнесла она, и голос её был низким, утробным, вибрирующим на грани слышимости, как будто слова прорывались сквозь рычание. — Я знаю этот запах, двуногий. Я чувствовала его в своей больнице, во Владимире, когда искала Ворона. На стенах. В подвалах. В тех местах, где раньше была энергия, а стала пустота.

Она замолчала. Хвост ударил по одеялу — раз, другой, третий — и замер.

— Это запах того, кто забрал их, — закончила Шипа. — Запах врага.

Я стоял неподвижно. Кардиомонитор пищал. Центрифуга плазмафереза гудела. Аппарат ИВЛ вдыхал и выдыхал с механической пунктуальностью. Обычные звуки обычной реанимации. А у меня внутри только что произошло землетрясение.

Архивариус.

Мысли, обрывки мыслей, куски гипотез, которые сталкивались друг с другом, разлетались, рекомбинировались и порождали новые вопросы быстрее, чем я успевал их формулировать.

Величко = Архивариус? Бред? Или не бред?

Я посмотрел на серое лицо на подушке. Леопольд Константинович Величко, магистр, один из виднейших целителей Владимирской губернии, дядя Семёна, человек, которого мы вчера вытаскивали. Человек, чьи сосуды рвались на моих глазах, чья кровь была отравлена патологическим белком, чьё сердце останавливалось дважды за ночь. И на этом человеке метка Архивариуса?

Мозг тут же выстроил цепочку.

Архивариус — мощнейший менталист. Это мы знали. Он создавал ментальные конструкты, управлял людьми на расстоянии, обманывал восприятие, подделывал реальность. Серебряный показывал мне, как это работает: когда менталист такого уровня хочет, чтобы ты видел умирающего, — ты видишь умирающего. Когда он хочет, чтобы Сонар показал амилоидоз, — Сонар показывает амилоидоз. Теоретически. Теоретически он мог создать иллюзию болезни настолько убедительную, что даже я, со всем своим опытом двух миров, купился бы.

Зачем? Проникнуть в Центр. Оказаться внутри, в самом сердце моей крепости, под охраной моей же команды, в двух шагах от людей, которых я защищаю. От Ордынской с её уникальным биокинетическим даром, который Архивариусу мог понадобиться для чего-то невообразимого. От Семёна, через которого можно было давить на меня.

Элегантно. Дьявольски элегантно. Приехать под видом умирающего магистра, заставить меня самого уложить его в палату, подключить к аппаратуре, приставить круглосуточную охрану — и всё это ради того, чтобы никто не заподозрил, что враг уже внутри.

Троянский конь прям.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и боль немного отрезвила бегущие вразнос мысли.