Александр Лиманский – Лекарь Империи 15 (страница 8)

— Очнулся, — подтвердил Грач. — Давно уже. Смотрел, как ты храпишь. Впечатляющее зрелище, кстати. Как будто концерт.

Шаповалов вскочил с кресла так резко, что чуть не опрокинул капельницу. Подбежал к койке, замер, не зная, что делать — то ли обнять, то ли проверить пульс, то ли просто стоять и смотреть.

— Сынок, — выдавил он. — Господи, сынок…

И тут его прорвало.

Слова полились потоком. Сбивчивые, путаные, перемешанные со всхлипами. Извинения, объяснения, оправдания. Всё, что копилось годами, всё, что он не мог или не хотел сказать раньше.

— Прости меня. Я был слеп. Я был таким идиотом. Требовал от тебя невозможного. Заставлял есть эту чёртову еду, думал, что ты капризничаешь, что назло делаешь. А ты страдал. Всё это время страдал, а я не видел. Не хотел видеть. Был занят своей карьерой, своими операциями. Я тебя травил, сынок. Своими руками травил. Каждой котлетой, каждым бифштексом. Господи, как ты вообще выжил? Как ты меня не убил?

Грач слушал молча. Его лицо было растерянным. Как будто он не знал, как реагировать на этот поток эмоций.

— Пап, — сказал он наконец, прервав очередную тираду Шаповалова. — Пап, остановись.

Шаповалов замолк на полуслове.

— Я… — Грач сглотнул. — Я не знаю, что происходит. Раньше, при одном взгляде на тебя, мне хотелось кричать. Швырять вещи. Говорить гадости. А сейчас… сейчас мне просто жаль. Тебя. Себя. Нас обоих. Столько лет потеряно. Столько времени… впустую.

— Это моя вина, — Шаповалов снова начал извиняться. — Если бы я раньше понял…

— Нет, — Грач покачал головой. — Не только твоя. Моя тоже. Я мог обратиться к лекарям. Мог провериться. Хотя бы сам попытаться разобраться, что со мной не так. Но я предпочитал злиться. Это было проще. Удобнее. Не нужно было думать и анализировать. Просто злись на весь мир и всё. Универсальное решение.

Он помолчал. Потом медленно, с видимым усилием, поднял руку. Слабую, дрожащую, с торчащим из вены катетером.

— Прости меня, пап. Я столько дров наломал. Столько гадостей наговорил. Столько боли причинил. Тебе, себе, всем вокруг.

Шаповалов смотрел на эту протянутую руку, как на чудо. А это и было что-то невозможное, почти нереальное.

А потом схватил её. Обеими руками. Крепко, словно боялся, что она исчезнет.

— Это ты меня прости, сынок. За всё. За всё.

Я стоял в стороне, чувствуя ком в горле. Странное ощущение. Я думал, что давно разучился так реагировать на чужие эмоции. Профессиональная деформация и всё такое.

Фырк сидел на моём плече и молчал. Просто молчал. Без комментариев и своих обычных ехидных замечаний. Для него это была высшая степень уважения к моменту.

— Знаешь, — сказал Грач тихо, не выпуская руку отца. — Я ведь скучал по тебе. Все эти годы. Даже когда ненавидел — скучал. Это было… больно. Очень больно.

— Я тоже, сынок. Господи, я тоже.

Они сидели так — отец и сын, разделённые десятилетием ненависти и непонимания, соединённые тонкой ниточкой прощения. Два сломанных человека, которые наконец-то нашли друг друга.

Красивая картина. Почти идиллическая.

Жаль, что я знал: скоро её придётся разрушить.

Ординаторская. Диагностический центр.

Пересменка — священное время для любого медика. Момент, когда ночная смена с облегчением сдаёт дела дневной, а дневная с ужасом понимает, что ей предстоит пережить следующие двенадцать часов.

Тарасов и Зиновьева выглядели так, будто их переехал трамвай. Потом сдал назад и переехал ещё раз. Мешки под глазами, помятая одежда, пустые стаканчики из-под кофе на столе — штук пять или шесть.

Семён и Коровин, заступающие на утреннюю смену, смотрели на них с сочувствием.

— Ну, как дежурство? — спросил Коровин, усаживаясь за стол и доставая из сумки термос с чаем. — Тихо было?

Тарасов и Зиновьева переглянулись. В их взглядах мелькнуло какое-то странное предвкушение.

— О, вы удивитесь, — Тарасов хмыкнул. — Пациенту во втором боксе. Будет вам сюрприз.

— Большим сюрпризом, — добавила Зиновьева с ехидной улыбкой. — Готовьтесь проявлять чудеса милосердия.

Семён нахмурился.

— Что за пациент? Кто-то сложный?

— Можно и так сказать, — Тарасов потянулся, хрустнув позвоночником. — Сложный. Очень сложный. Во всех смыслах.

— Да хватит вам интриговать! — не выдержал Коровин. — Говорите уже, кто там!

— А вот и не скажем, — Зиновьева встала и начала собирать свои вещи. — Сами увидите. Мы не хотим портить вам удовольствие.

— Какое удовольствие?

— От осознания, — она сделала театральную паузу, — что жизнь — штука непредсказуемая. И враги иногда становятся пациентами.

Семён побледнел. До него начало доходить.

— Погодите… Вы же не хотите сказать, что…

Договорить он не успел.

Дверь ординаторской распахнулась, и на пороге возник человек, при виде которого все разговоры мгновенно стихли.

Корнелий Фомич Мышкин.

В форме Инквизиции. Со значком на груди и выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего.

— Доброе утро, господа лекари, — произнёс он. Голос был ровным, официальным. Никакой вчерашней теплоты и добродушия. — Надеюсь, не помешал?

Тарасов вытянулся по-военному — рефлекс, который, видимо, остался с армейских времён.

— Здравия желаю. Что-то случилось?

Мышкин проигнорировал его вопрос. Его взгляд скользнул по комнате, задержался на каждом из присутствующих и остановился на Зиновьевой.

— Александра Викторовна? — он слегка наклонил голову. — Будьте добры, пройдёмте со мной. Есть пара вопросов по вчерашнему вечеру.

Зиновьева застыла. Её лицо побледнело так быстро, словно из неё разом выкачали всю кровь.

— Я… — она сглотнула. — Какие вопросы?

— Рутинные, — Мышкин улыбнулся, но улыбка не достигла глаз. — Просто уточнить кое-какие детали. Это не займёт много времени.

— Но…

— Александра Викторовна, — голос Мышкина стал чуть жёстче. — Я не арестовываю вас. Пока. Я просто прошу ответить на несколько вопросов. Вы же хотите помочь следствию?

Зиновьева молча кивнула. Собрала сумку дрожащими руками и направилась к двери.

Тарасов шагнул вперёд.

— Стойте! Она всю ночь работала, она устала! Нельзя ли перенести…

— Нельзя, — отрезал Мышкин. — Следствие не ждёт. И вам, господин Тарасов, я бы тоже посоветовал никуда не уходить. К вам у меня тоже будут вопросы. Позже.

Он развернулся и вышел. Зиновьева последовала за ним, бросив на коллег взгляд, в котором читались страх и непонимание.

Дверь закрылась.

В ординаторской повисла тишина.

— Что это было? — спросил Семён шёпотом, словно боялся, что Мышкин услышит его через стену.

— Понятия не имею, — Тарасов медленно опустился на стул. — Но мне это не нравится. Совсем не нравится.

Коровин молча налил себе чаю. Руки у него тоже дрожали.