Александр Лиманский – Лекарь Империи 13 (страница 35)
— Какое благородство, Мастер Разумовский. Не берётся он судить. А что тогда берёшься делать?
— Задавать вопросы. И получать ответы.
— С какой стати я должен тебе отвечать?
— С такой, что ты находишься в моей больнице. В моём турнире. И час назад ты провёл реанимацию на моём пациенте. Так что да — ты будешь отвечать.
Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Грач первым отвёл взгляд — небрежно, как будто ему просто надоело это занятие.
— Ладно. Спрашивай. Только быстро, у меня нет времени на допросы.
— Зачем этот цирк? — я не стал тратить время на прелюдии. — Капюшон, прятки, появление из ниоткуда. Ты мог просто приехать, зарегистрироваться под своим настоящим именем… — я осёкся. — Под именем Дениса Грача, раз уж оно теперь настоящее. Мог пройти отбор как все остальные. Вместо этого — Владивосток, поддельные документы, загадочное исчезновение посреди турнира. Зачем?
Грач молчал. Смотрел на меня с тем же презрительным прищуром, с каким минуту назад смотрел на отца. Взвешивал — отвечать или послать меня к чёрту.
— Отвечай, — я добавил жёсткости в голос. — Или я вызову охрану, и тебя выведут из больницы прямо сейчас. Без разговоров, без объяснений. Просто выведут и забудут.
Он фыркнул.
— Угрозы? Серьёзно? Я думал, великий Разумовский выше таких примитивных методов.
— Я не угрожаю. Я констатирую факт. У тебя есть две минуты, чтобы начать говорить. Время пошло.
Пауза.
Я видел, как работает его мозг — просчитывает варианты, оценивает риски. Потом что-то изменилось в его лице. Презрение никуда не делось, но к нему примешалось что-то другое. Горечь или желание наконец выговориться?
— Хочешь знать, зачем? — он оттолкнулся от стены и начал ходить по комнате. — Хочешь знать, почему я сбежал на край империи и взял чужое имя? Почему прятался пять лет? Почему приехал на твой дурацкий турнир в капюшоне, как какой-нибудь заговорщик из бульварного романа?
Он остановился напротив Шаповалова, который так и стоял посреди комнаты, не в силах пошевелиться.
— Спроси у него. Спроси у великого хирурга Шаповалова, гордости отечественной медицины, светила науки. Спроси, почему его старший сын предпочёл стать никем, лишь бы не оставаться его наследником.
Шаповалов открыл рот, но Грач не дал ему вставить ни слова.
— Всю свою жизнь, — голос его стал громче, жёстче, в нём прорезались нотки, которых раньше не было, — всю свою чёртову жизнь я был не личностью.
Он ткнул пальцем в сторону отца.
— Я был функцией. Продолжением. Живым памятником его достижениям. «Это мой сын, он пойдёт по моим стопам». «Это мой наследник, он продолжит династию». «Это моя кровь, мои гены, моё бессмертие в следующем поколении».
Грач развернулся ко мне, и я увидел в его глазах что-то, чего не ожидал. Не злость — боль. Старую, въевшуюся боль, которая никуда не делась за эти пять лет.
— Ты знаешь, каково это — когда любой твой успех объясняют генетикой? «Конечно, он талантливый — он же Шаповалов! Яблоко от яблони, кровь не водица». Ты можешь работать сутками, учиться до кровавых мозолей на мозгах, ставить диагнозы, которые не смог поставить никто другой — и всё равно услышишь: «Ну а что ты хотел? С такими-то генами!»
Он засмеялся. Коротким, злым смехом, от которого мне стало не по себе.
— А стоило ошибиться — один раз, всего один раз — и всё. Позор. Катастрофа. «Как ты мог так опозориться? Ты же Шаповалов! Что люди подумают? Что скажут коллеги? Как мне теперь смотреть в глаза декану?»
Он снова повернулся к отцу.
— Помнишь тот случай, отец? Третий курс, практика в клинике. Я пропустил аппендицит у ребёнка. Пропустил — потому что был уставший, потому что не выспался, потому что накануне готовился к твоему долбаному экзамену до четырёх утра. Ребёнка прооперировали, всё обошлось, никаких последствий. Но ты… ты смотрел на меня так, будто я убил его своими руками.
Шаповалов побледнел ещё больше — если это вообще было возможно.
— Игорь, я…
— «Я думал, ты лучше», — Грач передразнил его голос с пугающей точностью. — «Я думал, ты достоин нашей фамилии. Видимо, я ошибался». Дословно, отец. Я запомнил дословно. На всю жизнь запомнил.
Он отвернулся, провёл рукой по лицу.
— Я устал быть твоей тенью. Устал доказывать, что достоин носить твою драгоценную фамилию. Устал от того, что каждый мой шаг сравнивают с твоими шагами, каждое моё решение — с твоими решениями. Поэтому я уехал. На край света, в Владивосток. Туда, где никто не знает, кто такой Шаповалов. Где никто не спрашивает, чей я сын и какая у меня родословная.
Снова пауза.
— И знаешь что? — голос Грача стал тише, но от этого не менее горьким. — Там, на краю света, в маленькой портовой больнице, где не хватало врачей и лекарств, где приходилось работать с тем, что есть — там я наконец-то стал собой. Не «сыном хирурга». Не «наследником медицинской династии». Просто лекарем. Денисом Грачом, который чего-то стоит сам по себе.
Шаповалов молчал.
Стоял, опустив голову, сгорбив плечи, и молчал. Я видел, как дрожат его руки — мелкой, непрекращающейся дрожью. Видел, как он пытается подобрать слова и не может.
Наконец он заговорил. Тихо, почти шёпотом.
— Я был строг. Да. Признаю. Возможно, слишком строг.
Грач хмыкнул, но не перебил.
— Но я хотел для тебя лучшего. Хотел, чтобы ты стал великим врачом. Не просто хорошим — великим. Чтобы превзошёл меня. Чтобы твоё имя вписали в историю Гильдии. Разве это плохо? Разве плохо — хотеть лучшего для своего сына?
— Ты хотел лучшего для себя, — Грач отрезал холодно. — Для своего эго. Для своей репутации. Для строчки в некрологе: «Основатель медицинской династии Шаповаловых». Я был инструментом, способом продлить своё влияние ещё на одно поколение.
— Это неправда…
— Правда. И ты сам это знаешь.
Шаповалов поднял голову. Я увидел его глаза — красные, воспалённые, как будто он сдерживал слёзы. Но в них было что-то ещё. Отчаяние человека, который хватается за последнюю соломинку.
— А как же Мишка?
Грач замер. Буквально — замер на полушаге, как будто налетел на невидимую стену.
— Ты даже не спросил про младшего брата, — продолжал Шаповалов, и в его голосе появилась надежда. — Пять лет молчания. Ни одного письма, ни одного звонка. И ни слова о Мишке.
— Замолчи.
— Он чуть не умер, — Шаповалов не остановился. Видимо, почувствовал, что нащупал больное место, и давил на него. — Стекляшка. Мы с матерью не знали выживет он или…
— Замолчи!
Грач сорвался.
Я видел, как его лицо исказилось от ярости. Не холодной, расчётливой ярости, которую он демонстрировал раньше — горячей, слепой, детской ярости, которую он больше не мог контролировать. Руки сжались в кулаки, на скулах заходили желваки.
— Мишка, — он почти выплюнул это имя. — Ах да, Мишка. Михаил Игоревич Шаповалов-младший. Папина радость, мамина гордость. Поздний ребёнок, долгожданный, вымоленный у судьбы.
Он шагнул к отцу, и на секунду мне показалось, что сейчас произойдёт что-то страшное. Что он ударит его, или схватит за грудки, или… Я был готов это пресечь. Еще мгновение и я бы выкинул вперед руку, чтобы задержать его.
Но он остановился в шаге от Шаповалова. Стоял, тяжело дыша, глядя на отца сверху вниз.
— Знаешь, когда он родился, я только начинал понимать, кто я и чего хочу от жизни. И вдруг — бац! — новый ребёнок в семье. Новый наследник. Новая надежда.
Голос Грача стал тише, но от этого не менее ядовитым.
— И я вдруг стал не нужен. Зачем возиться со старым, испорченным черновиком, когда можно начать заново? Чистый лист, никаких ошибок, никаких разочарований. Вырастить нового сына — на этот раз правильно. Без тех промахов, которые допустили со мной.
— Это не так, — Шаповалов покачал головой. — Игорь, это совсем не так. Мы любили тебя. Любим до сих пор…
— Не ври мне!
Крик разнёсся по комнате, заставив вздрогнуть даже меня.
— Не смей мне врать! Я всё помню! Всё твоё внимание — Мишке. Все твои силы — Мишке. Все твои надежды — на Мишку. А я… я превратился в мебель. В предмет интерьера, который иногда замечают, а чаще — нет.
Пауза. Грач повернулся к отцу, и на его лице была кривая усмешка.
— Слышал, твой любимчик чуть не умер. Стекляшка, говоришь? Две недели в реанимации? — он склонил голову набок, как птица. — Надеюсь, ты лечил его лучше, чем любил меня.
Шаповалов пошатнулся.