Александр Лиманский – Лекарь Империи 13 (страница 26)

Несколько секунд мы смотрели друг на друга через весь зал. Тридцать человек, десятки журналистов все затаили дыхание, ожидая его ответа.

И тут он улыбнулся.

Не той вымученной улыбкой побеждённого, который пытается сохранить лицо. Это была улыбка человека, который принимает вызов.

— Согласен, — его голос был спокойным, почти насмешливым. — С удовольствием докажу, что вы ошиблись в своей оценке, Мастер Разумовский. И когда я выиграю этот турнир вам придётся признать это публично. Перед всеми этими камерами.

По залу прокатился шёпот. Журналисты оживились.

А я смотрел на этого человека и понимал, что ошибся.

Ошибся тогда, когда отчитывал барона за жёсткость. Этот человек не был идеалистом. Он был карьеристом. Хладнокровным, расчётливым, опасным карьеристом, который умело притворялся. Играл роль «доброго лекаря», пока это было выгодно. А когда его отсеяли — сбросил маску и показал настоящее лицо.

И он был уверен что победит. Что докажет всем, и мне в первую очередь, что он лучший.

Очевидно, что жалоба была бы в любом случае. Даже если бы барон промолчал и если бы отсев прошёл мягко, за закрытыми дверями. Лесков с самого начала планировал использовать дядю как козырь. Он не обиделся на публичное унижение — он его ждал и использовал как повод.

Но зачем? Зачем ему так нужно было вернуться в турнир? Неужели просто ради самолюбия? Или тут что-то другое?

— Этот парень опаснее, чем я думал, — Фырк был встревожен. — Он что-то задумал. Что-то, чего мы не видим.

— Знаю, Фырк. Но сейчас я ничего не могу с этим сделать. Только ждать. И смотреть.

Что ж, Лесков. Ты хочешь доказать, что я ошибся? Хочешь выиграть мой турнир? Попробуй. Я буду следить за тобой очень внимательно.

— Прессе — просьба покинуть зал на время распределения пациентов, — объявил я. — Охрана проводит вас в холл. Вас пригласят, когда всё будет готово. Там есть кофе и бутерброды.

Охрана барона начала вежливо, но настойчиво выпроваживать журналистов. Те ворчали, протестовали, пытались задавать вопросы на ходу, но против крепких ребят в чёрных костюмах их возмущение было бессильно.

Я спустился со сцены и направился к боковой двери. Мне нужно было несколько минут тишины. Несколько минут, чтобы собраться с мыслями, спланировать следующие шаги, понять, что происходит с этим чёртовым Грачом.

За кулисами меня уже ждали.

Журавлёв набросился первым едва я закрыл за собой дверь.

— Вы в своём уме, Разумовский⁈ — его лицо было белым как мел, а руки тряслись. — Называть имя заместителя министра перед прессой! Публично обвинять его племянника в кумовстве! Вы хоть понимаете, что вы сделали⁈

— Понимаю, — ответил я спокойно.

— Нет, вы не понимаете! — он замахал руками, как ветряная мельница. — Моя голова полетит! Вы понимаете? Моя голова! Лесков-старший — серьёзный человек, у него связи везде, он не простит такого унижения! Завтра все газеты напечатают… а послезавтра меня вызовут в столицу… и я…

— Аркадий Платонович, — перебил я. — Успокойтесь. Выпейте воды. Сядьте.

Он осёкся, посмотрел на меня дикими глазами и вдруг как-то сдулся. Опустился на ближайший стул, вытер платком испарину со лба.

Барон стоял чуть в стороне, нервно теребя золотую запонку на манжете. Его лицо было мрачным, сосредоточенным.

— Илья, — он заговорил тихо, почти примирительно, — может, не стоило так… Это высокая политика. Замминистра — серьёзная фигура. Он не из тех, кто прощает публичные унижения.

— И что вы предлагаете? — я повернулся к нему. — Извиниться? Упасть на колени и молить о пощаде?

— Нет, но…

— Но что?

Он замолчал. Не знал, что сказать.

Я ждал, пока они выговорятся. Пока выплеснут свой страх и возмущение. Журавлёв бормотал что-то про «конец карьеры» и «политическое самоубийство». Барон мрачнел и теребил запонку.

Когда они наконец замолчали, я заговорил:

— Это вы меня уговаривали продолжить. Забыли?

Оба вздрогнули.

— Вы оба стояли в той комнате и убеждали меня прогнуться. «Прогнись, Илья». «Это политика, Илья». «Иногда нужно проиграть битву, чтобы выиграть войну». Ваши слова, барон. Дословно.

Штальберг открыл рот, чтобы возразить, и закрыл.

— А теперь, — продолжил я, делая шаг вперёд, — когда я начал играть по тем правилам, которые вы сами установили, вы испугались? Когда я использовал прессу, которую они привели как оружие против меня. Вы решили, что я зашёл слишком далеко?

— Но вы же назвали имя замминистра! — Журавлёв снова вскочил. — Публично! Перед камерами!

— Именно. Потому что теперь Лесков-старший не может тихо прикрыть турнир и надавить через бюрократические каналы. Вся Империя смотрит. Она ждёт. Если он сейчас закроет турнир — это будет выглядеть как месть. Подтверждение того, что я сказал правду.

Я посмотрел на этих двух взрослых мужчин, которые дрожали за свою репутацию.

— Соберитесь! Оба! Немедленно! Прекратите дрожать и начните выполнять свою работу!

Они вздрогнули. Журавлёв даже отступил на шаг.

Хорошо. Пусть боятся меня больше, чем замминистра. Так будет проще управлять ситуацией.

— Аркадий Платонович, — я подошёл к нему вплотную. — На вас связь с Гильдией. Держите руку на пульсе. Любой звонок сверху, любой намёк на проблемы — немедленно докладываете мне. Лично. В любое время дня и ночи. Понятно?

Он нервно сглотнул и кивнул.

— И да, — добавил я, — придётся вам задержаться в Муроме. Раз уж приехали с таким шумом побудьте до конца. Надеюсь, гостиница барона достаточно комфортна для вашего статуса?

Он открыл рот, чтобы возразить, встретил мой взгляд и промолчал. Только снова кивнул.

— Барон, — я повернулся к Штальбергу. — Ваша охрана берёт на себя прессу. Полный контроль. Впускать и выпускать из зала только по моей команде. Никаких несанкционированных интервью с участниками. Никаких «случайных» встреч в коридорах. Журналисты видят только то, что я им позволю видеть.

— Понял, — барон кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Сделаю.

— И ещё одно. Найдите мне всё, что можно, на этого Лескова. Младшего. Биографию, связи, слабые места. Хочу знать, с кем он общается, что ест на завтрак, какого цвета у него нижнее бельё. Что-то мне подсказывает, что публичное унижение его не сломает. Он слишком уверен в себе. Слишком спокоен. Значит, у него есть план.

Барон кивнул снова, уже энергично.

— Будет сделано. У меня есть люди, которые умеют копать.

Они смотрели на меня — глава Гильдии и богатый аристократ. Два влиятельных человека, каждый из которых привык командовать, привык, что его слушаются. А сейчас они стояли передо мной и ждали указаний.

— Обожаю, когда ты такой, двуногий, — голос Фырка был восхищённым. — Тебе море по колено! Ни один замминистра не страшен! Ты как тот полководец, который сжёг свои корабли, чтобы войску некуда было отступать!

— Кортес, Фырк. Его звали Кортес.

— Неважно! Главное — ты сейчас выглядишь как человек, который пойдёт до конца. И это… вдохновляет. И немного пугает'.

— Хорошо. Пусть пугает. Страх — отличный мотиватор.

Семён стоял в коридоре, пытаясь высмотреть своего напарника среди выходящих из зала участников.

Георгий Рогожин. Это имя он слышал и раньше — кто в медицинском сообществе не слышал о молодом гении из столицы? Выпускник Императорской Медицинской Академии с красным дипломом. Автор статей в престижных журналах. Восходящая звезда диагностики.

Судя по досье, которое Илья показывал перед турниром всем, — умный и талантливый. Судя по слухам, которые ходили среди участников, — невыносимый.

— Эй! Ты Величко?

Семён обернулся на голос.

К нему шёл высокий мужчина лет тридцати пяти. Первое, что бросалось в глаза, — костюм. Дорогой, явно сшитый на заказ, сидящий идеально.

Потом золотые запонки, которые стоили, наверное, больше, чем Семён зарабатывал за три месяца. Потом лицо. Породистое, с тонкими чертами, с тем особым выражением, которое бывает у людей, привыкших смотреть на окружающих как на мебель.

Георгий Рогожин. Собственной персоной.

— Да, — Семён протянул руку. — Семён Величко. Рад познакомиться.