Александр Лиманский – Лекарь Империи 12 (страница 53)

Что изменилось за ночь? Я влетел в палату — и замер на пороге. Картина была ужасающей.

Владислав лежал на кровати, его тело выгибалось дугой в тонико-клонических судорогах. Глаза закачены, белки с полопавшимися сосудами, изо рта шла пена — розоватая, с примесью крови, он прикусил язык.

Руки и ноги дёргались в неконтролируемых спазмах, кровать ходила ходуном, металлические ножки скрежетали по полу. Рядом суетились две медсестры, пытаясь удержать его, не дать упасть.

На мониторе — цифры кричали о катастрофе. Сахар: 2.1 ммоль/л.

Два и один. Критическая гипогликемия. При таком уровне глюкозы нейроны начинают умирать. Необратимо. Каждая секунда — это тысячи погибших клеток мозга, которые никогда не восстановятся.

Время. У меня нет времени.

— Глюкозу! — крикнул я, бросаясь к кровати. — Сорокапроцентную, струйно, сорок миллилитров! Быстро!

Медсестра метнулась к шкафу с препаратами.

Я схватил руку Владислава, пытаясь найти вену для инъекции. Судороги мешали, тело дёргалось, рука вырывалась из хвата с силой, которой не ожидаешь от измождённого человека. Вены спадались от гипогликемии — организм централизовал кровообращение, пытаясь спасти жизненно важные органы.

Где же ты, проклятая…

Вот. Локтевая. Слабая, тонкая, едва заметная синеватая нитка под бледной кожей. Придётся рискнуть.

— Котировки… — бормотал он в бреду, глаза бессмысленно блуждали, не фиксируясь ни на чём. — Дедлайн… нужно закрыть… продать… продать всё…

Даже сейчас, на грани смерти, его мозг цеплялся за работу. За цифры, за графики, за привычные паттерны. Человеческое сознание удивительная штука. Оно до последнего пытается найти смысл в хаосе, даже когда хаос пожирает его изнутри.

— Держите его! — приказал я медсёстрам. — Крепче! Фиксируйте руку!

Они навалились, прижимая его плечи и бёдра к матрасу. Одна из них — молоденькая, с побелевшим от страха лицом — держала его локоть обеими руками, и я видел, как дрожат её пальцы.

Не время для дрожи. Потом подрожишь. Сейчас — работай.

Я нащупал вену, натянул кожу, ввёл иглу. Попал. Тёмная венозная кровь показалась в канюле — значит, я в сосуде.

Медсестра уже протягивала мне шприц с густой жёлтой жидкостью. Сорокапроцентная глюкоза — концентрированная энергия, чистое топливо для умирающего мозга. Гипертонический раствор, который в другой ситуации разорвал бы вену, но сейчас — единственный шанс.

Давай, Владислав. Давай, чёртов всезнайка. Не смей умирать в моей палате.

Я нажал на поршень. Медленно, но уверенно — слишком быстрое введение могло вызвать осмотический шок. Двадцать миллилитров… тридцать… сорок. Готово.

Эффект наступил почти мгновенно.

Через десять секунд судороги начали стихать — сначала ноги, потом руки, потом туловище. Тело переставало биться, мышцы расслаблялись одна за другой. Через двадцать — он обмяк, как марионетка с обрезанными нитями, дыхание из рваного хрипа превратилось в ровные, глубокие вдохи. Через тридцать — веки дрогнули, и он открыл глаза.

Мутные. Дезориентированные. Глаза человека, который только что вернулся с края пропасти и ещё не понял, что выжил.

Но живые. Главное — живые.

Я выдохнул. Только сейчас заметил, что всё это время не дышал.

— Что… что произошло? — прошептал он. Голос слабый, надтреснутый.

— Приступ, — я проверил его пульс — частый, девяносто восемь ударов в минуту, но ритмичный, без аритмии. Хорошо. Сердце выдержало. — Критическая гипогликемия. Вы потеряли сознание.

— Опять? — в его голосе было отчаяние. Не страх, не гнев — именно отчаяние. Усталость человека, который устал бороться с невидимым врагом. — Опять…

Когда острый кризис миновал и Владислав отключился под капельницей с глюкозой, дверь палаты снова распахнулась. В проёме стоял запыхавшийся Семён Величко — видимо, кто-то из медсестёр успел его позвать.

Он окинул взглядом палату — пустые шприцы на лотке, измотанные медсёстры, бледного пациента с закрытыми глазами, цифры на мониторе — и его лицо вытянулось.

— Илья, что случилось? Мне сказали — судороги, код синий…

— Уже купировали. Критическая гипогликемия, два и один. Еле вытащили.

Семён подошёл ближе, глядя на монитор, где теперь высвечивались нормальные показатели. Потом перевёл взгляд на меня.

— Это же уже четвёртый приступ за неделю?

— Четвёртый.

Он помолчал, явно что-то обдумывая. Я видел, как работает его мозг — перебирает симптомы, сопоставляет факты, ищет паттерн. Хорошо. Значит, я его чему-то научил.

— Илья, — заговорил он наконец, и в его голосе была уверенность, которой я раньше не слышал. — Это же классика. Тяжёлая гипогликемия натощак, нейрогликопения с судорогами, потеря сознания… Это триада Уиппла. Почти стопроцентная инсулинома.

Он говорил с уважением, но твёрдо — не спрашивал, а утверждал. Ученик, который усвоил урок и теперь применял знания на практике.

— Нужно срочно делать КТ поджелудочной с контрастом, — продолжил он. — Искать опухоль. Чем раньше найдём, тем быстрее прооперируем. Чего мы ждём?

Я смотрел на него, потом на спящего Владислава, потом снова на Семёна.

По учебнику он был абсолютно прав. Триада Уиппла — гипогликемия, симптомы гипогликемии, купирование симптомов после введения глюкозы — классический признак инсулинпродуцирующей опухоли. Любой экзаменатор поставил бы ему пятёрку за такой ответ.

Но что-то не давало мне покоя.

Слишком «грязно» для инсулиномы. Эти боли в животе — схваткообразные, связанные с едой — они не вписываются. Нестабильное давление, которое скачет без видимой причины. Лёгкая лихорадка, которая то появляется, то исчезает. Тремор, который не проходит даже когда сахар в норме…

Картина смазанная. Нечёткая. Как фотография, снятая дрожащей рукой.

Инсулинома даёт чистую клинику. Гипогликемии — и всё. Без лишних симптомов, без побочных эффектов. А здесь — целый букет, который не складывается в единую картину.

Но проверить мы обязаны. Всегда начинай с очевидного — потом отсекай.

— Ты прав, Семён, — сказал я вслух. — По учебнику это инсулинома. И мы обязаны её исключить. Записывай его на КТ, срочно. С контрастом. Сегодня.

Семён кивнул и быстро вышел — организовывать обследование.

Я остался у кровати Владислава, глядя на его бледное, измученное лицо.

— Двуногий, — голос Фырка был задумчивым. — Ты ему не веришь. Своему ученику. Почему?

— Не ему. Диагнозу. Что-то здесь не так, Фырк. Чувствую, но не могу ухватить.

— Тогда лови. Пока он не умер от очередного приступа.

Час спустя Семён нашёл меня в «штабе», где я продолжал разбирать заявки на конкурс. Его лицо было растерянным — я заметил это ещё до того, как он открыл рот.

— Илья… — он протянул мне планшет со снимками. — Я не понимаю.

Я взял планшет и начал листать срезы КТ. Поджелудочная железа во всей красе: головка, тело, хвост. Каждый миллиметр просканирован, каждый участок изучен с контрастным усилением.

Чисто. Абсолютно, безупречно, идеально чисто.

Никаких опухолей. Никаких образований. Никаких аномалий. Поджелудочная железа выглядела так, будто её срисовали с анатомического атласа для студентов-первокурсников.

— Я три раза пересмотрел срезы, — Семён стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. — Попросил рентгенолога перепроверить. Он тоже ничего не нашёл. Поджелудочная идеальная, как в учебнике по анатомии. Никакой опухоли.

Я молча листал снимки дальше. Печень — норма. Селезёнка — норма. Почки, надпочечники, кишечник — всё в пределах нормы.

— Может, опухоль слишком маленькая? — предположил Семён с надеждой. — Микроаденома, которую КТ не видит? Нужно МРТ? Или эндоскопическое УЗИ?

— Может, — сказал я медленно. — А может, её просто нет.

— Но тогда… откуда гипогликемии?

Я отложил планшет и потёр переносицу.

— Вот именно, Семён. Откуда?

Мы стояли в тишине маленького кабинета, заваленного письмами и заявками, и молчание давило на плечи, как свинцовая плита.