Александр Лиманский – Лекарь Империи 12 (страница 32)

— А неврологический статус?

Семён позволил себе слабую, усталую улыбку.

— Вот это самое интересное. Я проводил стандартные тесты каждые полчаса, как ты велел. И полчаса назад… — он сделал паузу, словно сам не веря в то, что собирался сказать. — Появился роговичный рефлекс. Слабый, едва заметный, но он есть. Когда я коснулся роговицы ваткой, веко дёрнулось.

Я замер.

Роговичный рефлекс.

Один из базовых рефлексов ствола мозга, который исчезает при тяжёлом повреждении и возвращается при восстановлении функций. Его появление означало, что мозг Бореньки не был мёртв. Что там, под черепной коробкой, что-то происходило. Что нейроны, которых Гаранин уже списал со счетов, начинали просыпаться.

— Ты уверен? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Проверял трижды. Записал в журнал с точным временем. И ещё… — Семён замялся. — Мне показалось, что он шевельнул пальцами левой руки. Совсем чуть-чуть, может быть, я ошибся, может быть, это был спазм. Но мне показалось, что это было целенаправленное движение.

Я подошёл к кровати и взял левую руку Бореньки. Холодная, неподвижная, безвольная. Как рука манекена.

— Борис, — позвал я негромко. — Борис Иванович. Если вы меня слышите, пожмите мне руку.

Ничего. Тишина. Неподвижность.

Я уже собирался отпустить его руку, когда почувствовал это. Слабое, почти неуловимое сокращение мышц. Не полноценное пожатие, скорее намёк на движение. Как будто где-то глубоко внутри этого неподвижного тела кто-то услышал мой голос и попытался ответить.

— Есть, — выдохнул я. — Семён, ты не ошибся. Он реагирует.

Семён закрыл глаза и прислонился к стене. На его лице было выражение человека, который только что пробежал марафон и наконец увидел финишную черту.

— Это значит… это значит, что план работает? Мы его вытаскиваем?

— Это значит, что у нас есть шанс, — сказал я осторожно. — Ещё слишком рано делать прогнозы. Но первые признаки обнадёживают. Ты молодец, Семён. Ты справился.

Он открыл глаза и посмотрел на меня. В этом взгляде было что-то новое. Не восхищение ученика перед учителем, не благодарность младшего коллеги старшему. Что-то похожее на равенство. На партнёрство.

— Мы справились, — поправил он меня. — Вместе.

Я кивнул.

— Да. Вместе. А теперь иди отдохни. Ты на ногах уже сколько часов? Двенадцать? Пятнадцать?

— Не считал.

— Вот именно. Иди в ординаторскую, ложись на диван, спи минимум четыре часа. Это приказ. Я попрошу Наталью Степановну присмотреть за пациентом, а потом вернусь сам.

Семён хотел возразить, я видел это по его лицу. Но усталость взяла своё. Он кивнул и побрёл к двери, еле переставляя ноги.

— Илья, — он обернулся на пороге. — Спасибо. За всё.

— Иди спать, герой.

Я вышел из палаты и направился к сестринскому посту, чтобы попросить Наталью Степановну взять на себя мониторинг Бореньки. В коридоре было пусто и тихо, только где-то вдалеке слышались приглушённые голоса и шаги дежурного персонала.

И тут я столкнулся с Шаповаловым.

Он шёл мне навстречу быстрым, энергичным шагом, и на его лице было выражение, которого я давно не видел. Воодушевление. Почти радость. Глаза блестели, губы растягивались в улыбке, которую он явно пытался сдержать, но не мог.

— Илья! — он схватил меня за плечи. — Наконец-то я тебя нашёл! Ты слышал?

— Что именно?

— Ерасов! Мне только что звонили коллеги из Владимира! — слова вылетали из него потоком, как вода из прорвавшей плотины. — Его арестовали и сегодня было первое слушание. И всё, Илья. Всё пошло прахом. Для него, я имею в виду.

Я почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Ерасов. Тот самый профессор из Гильдии, который подставил Шаповалова, который пытался уничтожить его карьеру и репутацию, который использовал свою власть, чтобы прикрыть собственную некомпетентность.

— Рассказывайте.

— Граф Минеев предоставил суду неопровержимые доказательства. — Шаповалов говорил быстро, захлёбываясь словами. — Документы, свидетельские показания, финансовые следы. Оказывается, Ерасов не только меня подставлял. Он годами брал взятки, фальсифицировал проверки, покрывал нарушения в обмен на откаты. Целая система коррупции, паутина, которую он плёл много лет. И всё это вскрылось на первом же заседании. Судья был в ярости, прокурор требовал максимального наказания. Говорят, Ерасову грозит до пятнадцати лет тюрьмы.

— А обвинения против вас?

— Сняты бесповоротно, — Шаповалов сжал мои плечи ещё крепче. — Полностью сняты. Суд признал, что все было сфабриковано. Моё имя полностью очищено, Илья. Я снова могу работать, оперировать и смотреть людям в глаза без стыда.

— Поздравляю, — сказал я искренне. — Это отличные новости, Игорь Степанович. Ты заслужил справедливость.

Он покачал головой.

— Это не моя победа, Илья. Это твоя.

— Моя?

— Если бы не ты, я бы сейчас сидел в камере, ожидая приговора. Ты не побоялся связаться с Минеевым и рискнуть собственной карьерой ради меня, — его голос дрогнул. — Ты не только спас меня. Ты очистил имя нашей больницы. Теперь все знают, что Центральная Муромская — это место, где работают честные люди и прекрасные лекари. Профессионалы.

— Я просто сделал то, что было правильно.

— И именно поэтому я тебе благодарен, — Шаповалов отпустил мои плечи и отступил на шаг. — Спасибо тебе, Илья. Ещё раз. Если когда-нибудь тебе понадобится моя помощь, в чём угодно, ты знаешь, где меня найти.

Я кивнул. Две услуги за один день. Одну я задолжал Шпаку, одну мне задолжал Шаповалов. Интересный баланс.

— Игорь Степанович, — сказал я, — у меня к вам просьба. Не услуга, просто просьба.

— Что угодно.

— В палате номер семь лежит пациент Борис Жорин. Мы проводим ему экспериментальную терапию, управляемую гипотермию. Величко только что ушёл отдыхать, а мне нужно заняться другим делом. Можешь присмотреть за ним пару часов? Проверять показатели, следить за ритмом?

— Конечно, — Шаповалов кивнул без колебаний. — Расскажи мне детали по дороге.

И мы отправились передавать Бореньку Шаповалову.

Вечер опустился на Муром незаметно, как кот, крадущийся к добыче. За окнами больницы зажглись фонари, в коридорах включили дежурное освещение, и всё приобрело тот особенный, приглушённый вид, который бывает только в больницах после захода солнца.

Жорин оставался стабильным. Шаповалов сидел у его кровати с видом опытного лекаря, которому не впервой следить за тяжёлыми пациентами. Я мог быть спокоен на этот счёт.

Но спокойствие длилось недолго.

Телефон завибрировал в кармане, и на экране высветился номер психиатрического отделения.

— Илья Григорьевич, — голос Бессонова был напряжённым. — Они снова пришли в себя. Оба. И… это странно. Очень странно.

— Иду.

По дороге в психиатрическое отделение я захватил Шпака, который ждал в кабинете Кобрук, просматривая какие-то бумаги. Сама Кобрук тоже пошла с нами.

Когда мы вошли в палату, я сразу понял, что Бессонов имел в виду, говоря «странно».

Сергей Петрович, отец Вероники, вёл себя точно так же, как в прошлые разы. Он сидел на кровати, вцепившись руками в одеяло, и бормотал что-то про колдунов и заговоры. Его глаза бегали по сторонам, губы дрожали, на лбу выступили капельки пота. Классическая картина параноидального состояния, усиленного внешним воздействием.

Но Вероника…

Вероника сидела на своей кровати неподвижно, как статуя. Её глаза были открыты, но ничего не видели. Они смотрели в одну точку где-то на противоположной стене, пустые, безжизненные, как глаза куклы. Руки лежали на коленях ладонями вверх, расслабленные, неподвижные. Грудь мерно поднималась и опускалась, но больше никаких признаков жизни.

— Вероника? — позвал я осторожно.

Она не отреагировала. Даже не моргнула.

— Вероника Сергеевна, вы меня слышите?

Медленно, очень медленно, её голова повернулась в мою сторону. Глаза сфокусировались на моём лице, но в них не было ни узнавания, ни эмоций. Ничего.

— Да, — сказала она. Голос был ровным, монотонным, как у робота.