Александр Лиманский – Лекарь Империи 12 (страница 18)

Боренька, который всё это время сидел на полу с видом умирающего лебедя, вдруг замер. Осторожно пошевелил ногой. Согнул в колене. Разогнул. На его лице появилось выражение недоумения.

— Я… кажется, могу… — он неуверенно поднялся, опираясь на стену. Сделал шаг, другой. — Чёрт, и правда… уже не болит почти…

— Что я и говорил, — сказал я. — Никаких травм, никаких переломов. Просто кратковременное воздействие на нервное сплетение.

Капитан смотрел на меня с каким-то странным выражением — не враждебным, скорее задумчивым. Как будто пытался что-то вспомнить.

— Постойте, — сказал он медленно. — Разумовский? Илья Григорьевич, говорите?

— Да. Мы знакомы?

— Нет, не знакомы, но… — капитан нахмурился, потёр подбородок. — Это ведь вы месяц назад спасли сына графа Ушакова? Муромский целитель во Владимире….

Я моргнул от неожиданности. Да, был такой случай на приеме у фон Штальберга. Но откуда полицейский об этом знает?

— Было такое, — осторожно подтвердил я.

Капитан покачал головой и вдруг протянул мне руку:

— Капитан Лапин, Игорь Фёдорович. Весь Муром о вас говорит, Илья Григорьевич, это я вам ответственно заявляю. Вы у нас что-то вроде местной легенды стали. Куда ни приди — везде слышишь: Разумовский то, Разумовский сё, хирург от бога, руки золотые…

Молодой сержант за его спиной энергично закивал:

— Точно, точно! Моя тёща в вашей больнице лежала, так она до сих пор всем рассказывает, как вы её соседку от какой-то заразы вылечили. Говорит — святой человек, не иначе.

— Двуногий, — голос Фырка в моей голове был полон ехидного восторга. — Ого! Слава бежит впереди тебя, как верный пёс! Скоро автографы раздавать будешь, фотографироваться с поклонниками, интервью давать…

Я мысленно отмахнулся от него и пожал руку капитану, чувствуя себя немного неловко от такого потока комплиментов.

— Так что, — сказал я, стараясь вернуть разговор в практическое русло, — арестовывать меня будете?

Лапин хмыкнул, оглядывая комнату ещё раз — связанного Сергея Петровича, который притих и смотрел на происходящее с растерянным видом, Бореньку, который уже вполне бодро стоял на обеих ногах, его жену, которая явно не понимала, как ситуация так резко изменилась.

— Знаете что, Илья Григорьевич, — сказал он наконец, — давайте так. Я вижу, что здесь произошло какое-то недоразумение, и, учитывая вашу репутацию, я склонен поверить вашей версии событий. Но мне нужно понимать — вы уверены, что этот человек действительно болен? Что ему нужна медицинская помощь?

— Абсолютно уверен, капитан. Магическое воздействие на разум — это серьёзная штука, это не насморк, который сам пройдёт через неделю. Ему нужна специализированная помощь, и чем скорее он её получит, тем лучше будет прогноз.

Лапин задумчиво потёр подбородок, окидывая взглядом комнату — связанного Сергея Петровича, который наконец-то притих и только смотрел на нас с выражением загнанного зверя, Бореньку у стены, его жену в дверях, — и кивнул, видимо, приняв какое-то решение.

— Хорошо, тогда я бы рекомендовал вам…

Он не успел договорить.

Звук, который раздался в следующую секунду, я не спутал бы ни с чем на свете — слишком много раз слышал его в реанимационных залах, в приёмных покоях, в операционных. Хриплый, булькающий вдох человека, которому внезапно не хватает воздуха. Короткий, сдавленный крик, оборвавшийся на полузвуке. И глухой, тяжёлый удар тела о пол — так падают только те, кто уже не контролирует своё тело, кто не успевает выставить руки или хотя бы сгруппироваться.

Я обернулся раньше, чем успел осознать, что делаю, — тело среагировало на эти звуки быстрее, чем сознание успело их проанализировать. Годы работы в экстренной медицине вбивают такие рефлексы намертво.

Боренька лежал на спине посреди комнаты, раскинув руки, как человек, которого сбила машина. Он только что стоял у стены и выглядел совершенно здоровым — ну, настолько здоровым, насколько может выглядеть мужик с пивным брюхом и лицом хронического гипертоника.

А теперь его лицо стремительно теряло цвет прямо на моих глазах. Красное, мясистое, оно становилось серым, потом пепельным, потом приобрело тот характерный землистый оттенок, который я видел слишком много раз и который не предвещал ничего хорошего.

Глаза закатились, показывая желтоватые белки, а руки судорожно скребли по груди, по майке, словно он пытался содрать с себя что-то невидимое, что-то, что душило его изнутри.

— Боренька! — взвизгнула его жена таким голосом, от которого у меня заложило уши. — Боренька, родненький, что с тобой⁈ Ответь мне! Боренька!

Я был рядом с ним в две секунды, напрочь забыв обо всём остальном — о полиции, о Сергее Петровиче, о паразитах, о Веронике, обо всём на свете. В такие моменты мир сужается до одной точки, до одного пациента, до одной задачи. Всё остальное перестаёт существовать.

Упал на колени рядом с ним, приложил два пальца к сонной артерии — туда, где под тонкой кожей должна была пульсировать жизнь, где должен был биться пульс, сильный и ритмичный.

Ничего.

Пусто.

Мёртвая, неподвижная тишина под подушечками пальцев, там, где ещё минуту назад билось сердце.

Я рванул на нём майку — старая, застиранная ткань затрещала и разошлась с неожиданной лёгкостью, обнажая волосатую грудь с сизыми прожилками вен. Приложил ухо — никакого сердцебиения, никакого дыхания, только булькающие хрипы умирающего.

— Остановка! — крикнул я, уже складывая руки в замок, уже примеряясь к центру грудины, уже готовясь делать то, что делал десятки раз в своей жизни. — Полная остановка сердца! Фибрилляция или асистолия, без разницы — качать надо прямо сейчас!

Первое нажатие на грудину — сильное, уверенное, с переносом веса всего тела. Грудная клетка продавилась под моими руками на положенные пять-шесть сантиметров, рёбра скрипнули, но выдержали. Второе нажатие, третье, четвёртое.

Я считал про себя, как учили ещё в интернатуре, как делал сотни раз в реанимации: и-раз, и-два, и-три, и-четыре, и-пять… Ритм должен быть около ста компрессий в минуту — достаточно быстро, чтобы поддерживать кровообращение, но не настолько быстро, чтобы грудная клетка не успевала расправляться между нажатиями.

— Ника! — крикнул я, не прекращая работы, не сбиваясь с ритма ни на секунду. — Звони в скорую, срочно! Точный адрес, остановка сердца, мужчина за сорок, нужна реанимационная бригада с дефибриллятором! И скажи им, чтобы летели как на пожар, каждая минута на счету!

Вероника стояла в нескольких шагах от меня, и я заметил, как её лицо побледнело, как расширились глаза, но при этом в ней словно щёлкнул какой-то переключатель, и вместо испуганной девушки передо мной оказался собранный, сосредоточенный профессионал.

Фельдшер скорой помощи, который знает, что делать в экстренных ситуациях, который видел такое не раз и не два. Она уже доставала телефон, уже набирала номер, и её руки почти не дрожали.

— Вы двое! — я повернул голову к полицейским, которые застыли у окна с выражением полной растерянности на лицах. — Хватит стоять столбами, работайте! Окна — откройте все окна настежь, нужен свежий воздух, здесь и так дышать нечем! И освободите пространство вокруг, отодвиньте эту чёртову мебель, мне нужно место для манёвра!

Лапин и его напарник, к их чести, не стали задавать идиотских вопросов вроде «а зачем?» или «а вы уверены?» — просто бросились выполнять команды, как солдаты, получившие приказ от генерала.

Видимо, что-то в моём голосе не оставляло места для дискуссий. Затрещали оконные рамы, холодный воздух хлынул в комнату, принося с собой запах мороза и выхлопных газов с улицы, но мне было плевать на запахи — главное, что воздух был свежим.

Я продолжал качать, вбивая жизнь в это неподвижное тело ритмичными, размеренными движениями. Тридцать компрессий — короткая пауза — запрокинуть голову пациента, зажать нос, два глубоких вдоха рот в рот, наблюдая, как поднимается грудная клетка — и снова тридцать компрессий.

Классический протокол сердечно-лёгочной реанимации, вбитый в мою мышечную память годами тренировок на манекенах и реальных реанимаций на живых людях. Грудная клетка под моими ладонями пружинила, продавливалась и возвращалась обратно, продавливалась и возвращалась, как странный, жуткий насос, который работал только потому, что я заставлял его работать.

Жена Бореньки рыдала где-то на периферии моего сознания, причитая что-то бессвязное — «Боренька, Боренька, очнись, не умирай, пожалуйста, не умирай» — и её голос был фоновым шумом, который я старательно игнорировал, потому что сейчас он мне только мешал.

Сергей Петрович притих на полу, и даже сквозь пелену концентрации я заметил, что он перестал дёргаться и требовать свободы — видимо, даже до его затуманенного паразитом сознания наконец дошло, что происходит что-то по-настоящему серьёзное, что-то, рядом с чем его собственные проблемы казались детскими капризами.

Фырк молчал. Просто висел где-то рядом, невидимый для всех, кроме меня, и молча наблюдал.

Прошла минута — я знал это, потому что считал компрессии, потому что чувствовал время спинным мозгом, как чувствует его любой реаниматолог.

Короткая пауза в ритме, два пальца на сонную артерию, несколько секунд напряжённого ожидания.

Ничего. Пусто. Всё та же мёртвая тишина под кожей.