Александр Лиманский – Лекарь Империи 11 (страница 7)

Граф застыл.

— Операция была проведена безупречно, — продолжал я. — Я изучил протокол, посмотрел видеозапись — да, она сохранилась в архиве, — и могу сказать, что Игорь Степанович всё сделал правильно. То, что произошло с вашей женой потом — почечная недостаточность, кровотечение, всё остальное — это результат чего-то другого. Чего-то, что началось задолго до того, как она попала на операционный стол. Возможно, за годы до этого.

Я ждал, что граф скажет: «Тогда отпустите его, снимите обвинения, признайте ошибку». Это было бы логично. Это было бы справедливо.

Но он сказал другое.

— Это установит суд, — его голос стал холодным, жёстким, как лёд на зимней реке. — А пока он остаётся под стражей. Пока вы не докажете мне — не предположите, не выскажете мнение, а докажете, — что случилось на самом деле.

Он повернулся к двери.

— Предварительное слушание состоится завтра. Так что поторопитесь. Найдите того, кто это сделал, Разумовский. Найдите настоящего виновника. И тогда — только тогда — мы поговорим о вашем Шаповалове.

Дверь закрылась за ним с мягким щелчком.

Я сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь, и думал о том, что слова о невиновности Шаповалова что-то изменят. Для графа Игорь Степанович был не человеком — он был заложником, гарантией того, что я буду искать, буду стараться, буду работать день и ночь. Инструментом давления, рычагом управления.

Деньги. Власть. Связи. В этом мире они решали всё — или почти всё.

— Двуногий…

Голос Фырка раздался откуда-то сбоку, и я повернул голову. Бурундук сидел на спинке соседнего кресла, нервно подёргивая хвостом и как-то странно поводя носом, словно принюхивался к чему-то невидимому.

— Что? — спросил я устало.

— Странная штука, — сказал Фырк, и в его голосе не было обычной язвительности — только озадаченность и что-то похожее на тревогу. — Мы здесь уже почти целый день торчим. Столько шума было — аристократы, инквизиторы, скандалы, крики на весь коридор…

— И что?

— А то, что я до сих пор не почувствовал местного духа-хранителя.

Глава 3

Кабинет погрузился в тишину после ухода графа, и эта тишина давила на меня. Давила на плечи, на веки, на мысли, которые ворочались в голове, словно жернова, перемалывающие одни и те же факты снова и снова, но так и не производящие ничего похожего на муку истины.

Я сидел за столом, заваленным бумагами, и смотрел в одну точку — на экран компьютера, где застыло изображение КТ-скана, серые и белые тени органов, которые я изучил уже наизусть, но которые упорно отказывались выдавать свой секрет.

— Двуногий, — голос Фырка вернул меня к реальности, и я повернул голову, обнаружив бурундука на краю стола, где он сидел, нервно подёргивая хвостом и глядя на меня с выражением, которое я бы назвал тревожным, если бы речь шла о человеке. — Ты меня вообще слушаешь? Я тебе уже минуту рассказываю про духа-хранителя, а ты пялишься в стену, как… как… — он поискал подходящее сравнение, — как кот на закрытую дверь.

— Извини, — я потёр глаза, которые горели от усталости. — Задумался. Ты серьёзно насчёт духа-хранителя? Это действительно важно, или ты просто ищешь повод отвлечься от медицинских терминов?

Фырк фыркнул — в буквальном смысле, оправдывая данное ему имя — и его шерсть на загривке слегка приподнялась от возмущения.

— Абсолютно серьёзно! Я чувствую других духов так же, как ты чувствуешь пульс под пальцами или слышишь хрипы в лёгких. Это не фантазия и не суеверие — это реальность астрального мира, которую ты, со всеми твоими медицинскими знаниями, просто не способен воспринять напрямую.

Он спрыгнул со стола и пробежался по бумагам, оставляя на них крошечные следы, видимые только мне.

— Мы не друзья, нет, но я чувствую их присутствие обычно.

Фырк остановился и посмотрел на меня, и в его маленьких глазках-бусинках я увидел что-то похожее на настоящий страх.

— А здесь — ничего. Пустота. Жуткая и противоестественная тишина. Как будто я оглох на астральное ухо. Или как будто… — он помедлил, подбирая слова, — как будто кто-то специально вычистил это место.

Я откинулся на спинку кресла, пытаясь осмыслить то, что он говорил. В моей прежней жизни — в том мире, откуда я пришёл — подобные разговоры показались бы бредом сумасшедшего или сюжетом дешёвого фэнтези. Но здесь, в этом мире, где магия была такой же реальностью, как электричество или гравитация, слова Фырка имели вес.

— Ты знаешь других хранителей лично? — спросил я. — Общаешься с ними?

Фырк издал звук, похожий на смешок.

— Лично? Нет, что ты. Мы, духи-хранители, каждый на своей территории, каждый метит свои границы, каждый знает, что где-то рядом есть другие, но на чаепития мы не собираемся и в гости друг к другу не ходим. Короче, мы все знакомы… так сказать, за глаза. Ну по крайней мере точно все виделись на советах… В общем неважно, двуногий! Не допытывай меня с этим, все равно не расскажу!

Он снова огляделся по сторонам, и его хвост нервно дёрнулся.

— Здесь я не чувствую ничего. И это неправильно, двуногий. Это очень, очень неправильно.

Я помолчал, обдумывая услышанное. Связь между отсутствием духа-хранителя и болезнью Анны Минеевой была неочевидной — если она вообще существовала. Но в расследовании, как и в диагностике, нельзя игнорировать странности только потому, что они не вписываются в привычную картину мира. Иногда именно такие странности оказываются ключом к разгадке.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Это действительно странно, и я пока не понимаю, как это может быть связано с нашим делом. Но странности нужно исследовать, а не отмахиваться от них.

Я посмотрел Фырку прямо в глаза.

— Разберись. Облети всю больницу — каждый этаж, каждый коридор, каждый подвал и чердак. Загляни в морг, в прачечную, в котельную, в самые тёмные углы, куда нормальные люди не заходят годами. Найди духа-хранителя — или найди причину, почему его здесь нет. Любая информация может оказаться важной.

Фырк выпрямился, и в его позе появилось что-то почти военное — готовность к выполнению приказа.

— Слушаюсь, командир, — сказал он, и в его голосе не было обычной иронии. — Вернусь, как только что-нибудь найду. Или не найду.

Он исчез — растворился в воздухе так, словно его никогда и не было, — и я остался один в тихом кабинете, наедине с горами бумаг, мерцающим экраном компьютера и усталостью, которая наваливалась на меня всё тяжелее с каждой минутой.

Я повернулся к столу, пытаясь заставить себя сосредоточиться на документах, но буквы расплывались перед глазами, превращаясь в бессмысленные чёрные закорючки на белом фоне. Сколько я не спал? Сутки? Больше? Организм требовал отдыха, и никакая сила воли не могла отменить базовую физиологию.

Последнее, что я помнил — холодная поверхность стола под щекой и шелест бумаг, сминающихся под тяжестью моей головы.

А потом — темнота. Глубокая, беспросветная, без сновидений.

Зал Владимирского суда.

Следующим утром Анна Витальевна Кобрук сидела на жёсткой деревянной скамье для свидетелей и зрителей, чувствуя, как холод проникает сквозь ткань её костюма. Рядом с ней — Корнелий Фомич Мышкин, бледный и осунувшийся после бессонной ночи, с тёмными кругами под глазами и нервно подрагивающей жилкой на виске.

Зал судебных заседаний Владимирской Гильдии Целителей был построен так, чтобы подавлять — подавлять волю, надежду, само желание сопротивляться. Высокие потолки уходили в полумрак, куда не добирался тусклый свет магических светильников.

Тяжёлая дубовая мебель — скамьи, кафедры, судейский стол — была такой массивной, что казалась частью самого здания, выросшей из каменного пола, как грибы растут из гнилого дерева. На стенах висели портреты прежних глав Гильдии — суровые лица в старомодных мантиях, смотрящие на присутствующих с молчаливым осуждением.

Зал был почти пуст — предварительные слушания не привлекали публику, да и допускали на них немногих. Кроме них двоих, присутствовали только секретарь суда — молодая женщина с усталым лицом, механически перебиравшая бумаги, — и двое стражников у дверей, неподвижных, как статуи.

— Он найдёт, — прошептала Кобрук, не столько обращаясь к Мышкину, сколько убеждая саму себя. — Разумовский найдёт ответ. Он должен найти.

Мышкин повернул к ней голову, и в его глазах она увидела то, что он старался скрыть, — сомнение. Страх. Понимание того, насколько безнадёжна ситуация.

— У него меньше суток, Аня, — ответил он так же тихо, почти не шевеля губами. — Даже для человека с его способностями это почти невозможно. Сегодня предварительное слушание — судья зачитает обвинение, назначит дату основного процесса, определит меру пресечения до суда. Это формальность, но после неё машина правосудия начнёт двигаться, и остановить её будет… — он помедлил, подбирая слова, — очень трудно.

— Нам нужно чудо, — сказала Кобрук, и её голос дрогнул.

— Да, — согласился Мышкин. — Нам нужно чудо. Или Разумовский. Что, возможно, одно и то же.

Тяжёлые двери зала со скрипом открылись, и Кобрук почувствовала, как её сердце сжалось в болезненный комок.

В зал вошли двое стражников в тёмных мундирах Инквизиции, а между ними — человек, которого она едва узнала.

Игорь Степанович Шаповалов.

Нет, поправила она себя мысленно. То, что осталось от Игоря Степановича Шаповалова.

Он осунулся так сильно, что казалось, за эти несколько дней потерял лет десять жизни и килограммов пятнадцать веса. Лицо — серое, землистое, с запавшими щеками и заострившимися скулами. Под глазами — не просто круги, а настоящие провалы, тёмные, как синяки.