Александр Лиманский – Лекарь Империи 11 (страница 10)

Я опустился в кресло, то самое, любимое кресло графини, и уставился перед собой невидящим взглядом. Прямо передо мной был портрет Екатерины — молодой художницы из Шанхая, которая ещё не знала, что её мать умирает.

Шанхай.

Что-то царапнуло на краю сознания, какая-то мысль, которая никак не хотела оформиться.

И тут я увидел Фырка.

Бурундук всё ещё сидел на раме портрета и сосредоточенно что-то изучал, морща нос и водя усами из стороны в сторону.

— Ну и пылища тут у вас, ваше сиятельство, — пробормотал он, скорее себе, чем мне. — Убираться надо лучше. Вся рама в отпечатках каких-то…

— О чём ты? — спросил я мысленно. — Фырк, что ты видишь?

— Да говорю же — рама липкая. Заляпанная вся. Как будто её постоянно трогают. Причём не просто трогают, а… — он принюхался. — Облизывают ее что ли…

Я замер.

Глава 4

— Здесь довольно чисто, — сказал я медленно, оглядывая комнату. — Я имею в виду — в квартире вообще чисто. Кто-то регулярно убирается.

— Домработница, — машинально ответил граф. — Приходит три раза в неделю.

— И она протирает картины?

— Разумеется. Это ценные вещи, за ними нужен уход.

— Тогда почему рама этой картины, — я указал на портрет Екатерины, — вся в отпечатках? Если домработница протирает её три раза в неделю, она должна быть идеально чистой.

Граф открыл рот, чтобы что-то сказать, но я уже вскочил с кресла и бросился к портрету.

— Что ваша жена делала с этой картиной⁈ — спросил я, и мой голос звенел от напряжения. — Конкретно с этой! Не с другими — с этой!

Граф растерянно моргнул.

— Что делала? Ничего особенного… Просто любовалась. Это же наша Катенька, она очень по ней скучает. Ну… иногда, проходя мимо… или на ночь… она целовала портрет. Прикасалась губами. Как бы посылала дочери воздушный поцелуй.

Я не смотрел на изображение.

Я смотрел на раму.

Позолоченную раму, покрытую тонким слоем чего-то, что оставляло отпечатки губ. Раму, к которой любящая мать прикасалась каждый день — утром и вечером, месяц за месяцем, год за годом.

— Фырк, — сказал я, и мой голос был странно спокойным. — Что ты чувствуешь на этой раме? Не пыль. Не отпечатки. Что-то ещё?

Бурундук снова принюхался — долго, сосредоточенно.

— Странное что-то, — сказал он наконец. — Как будто… как будто запах болезни. Тот же самый, что был в палате, только слабее. Концентрированнее.

Я протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся позолоты.

Под пальцами было что-то странное — не просто краска, не просто лак. Что-то… другое.

— Ваше сиятельство, — сказал я, не оборачиваясь. — Эта картина… Откуда она? Кто её рисовал? Где делали раму?

Граф подошёл ближе.

— Это подарок от Катеньки. Она прислала её из Шанхая, кажется… года три назад? Да, три года. На годовщину нашей свадьбы. Написала портрет сама, там же заказала раму — у какого-то местного мастера, китайца, который специализируется на традиционных техниках…

Три года.

Три года назад у Анны Минеевой впервые появились симптомы — артралгии, боли в суставах. Три года она каждый день целовала эту картину — утром и вечером.

Три года яд — если это был яд — накапливался в её организме.

— Мне нужно забрать эту картину, — сказал я. — Прямо сейчас. В лабораторию. На токсикологический анализ.

Граф смотрел на меня, и в его глазах я видел понимание — медленное, страшное понимание того, что подарок любимой дочери мог оказаться орудием убийства.

— Катенька… — прошептал он. — Нет. Нет, этого не может быть. Она любит мать. Она никогда бы…

— Я не говорю, что ваша дочь виновата, — перебил я его. — Возможно, она сама не знала. Возможно, мастер, который делал раму, использовал какое-то традиционное покрытие с токсичными компонентами — свинец, ртуть, мышьяк, что-то ещё. Китайские ремесленники иногда применяют старинные рецепты, которые давно запрещены в Европе.

Я осторожно снял картину со стены.

— Но чтобы это выяснить, мне нужен анализ. И мне нужен он сейчас.

Граф молча кивнул. Его лицо было белым как мел.

Машина графа — массивный чёрный внедорожник с тонированными стёклами и мотором, который урчал, как сытый хищник, — неслась по улицам Владимира, игнорируя светофоры, знаки ограничения скорости и возмущённые гудки других водителей.

Позади нас, не отставая ни на метр, следовал второй автомобиль с охраной — такой же чёрный, такой же хищный, — и вместе мы представляли собой маленький кортеж, перед которым расступался даже самый плотный городской поток.

Я сидел на заднем сиденье. Картина в позолоченной раме стоял рядом. Я думал о том, какая жестокая ирония судьбы заключена в этом предмете. Подарок любящей дочери, присланный из далёкого Шанхая с самыми лучшими намерениями, — и этот же подарок медленно, год за годом, убивал её мать. Если я прав, конечно. Если анализ подтвердит мою теорию.

А если нет?

Я отогнал эту мысль, потому что сомнения сейчас были роскошью, которую я не мог себе позволить. Шаповалов сидел в камере, суд уже начался, и времени на перепроверку гипотез просто не оставалось. Либо я прав, либо…

Нет. Я прав. Должен быть прав.

— Двуногий, — голос Фырка раздался прямо у меня в голове, потому что при водителе и охране бурундук предпочитал общаться телепатически, — ты так вцепился в эту картину, будто она из чистого золота. Расслабь пальцы, а то сломаешь раму раньше, чем доберёмся до лаборатории.

Я посмотрел на свои руки и понял, что Фырк прав — я держал картину с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Заставил себя ослабить хватку, глубоко вдохнуть, выдохнуть.

Граф сидел рядом со мной, вцепившись в подлокотник двери с не меньшей силой. Время от времени он бросал взгляд на картину — на портрет своей дочери — и каждый раз его лицо искажалось, как от физической боли.

— Объясните, — сказал он наконец, и его голос был хриплым, надтреснутым, словно он не спал несколько ночей подряд и всё это время только и делал, что кричал. — Объясните мне всё с самого начала, Разумовский. Медленно, подробно, так, чтобы я понял. Что всё это значит?

Я глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, потому что объяснять предстояло человеку без медицинского образования, который находился на грани нервного срыва. Человеку, который одновременно хотел и боялся услышать правду.

— Ваша дочь, сама того не подозревая, прислала из Шанхая своего рода «троянского коня», — начал я, стараясь говорить спокойно и размеренно, как говорю с родственниками тяжёлых пациентов, когда нужно сообщить плохие новости. — Рама этой картины, судя по всему, покрыта лаком или краской на основе солей тяжёлых металлов.

— Тяжёлых металлов? — переспросил граф непонимающе. — Что это значит?

— Свинец, кадмий, ртуть, мышьяк — существует целый ряд веществ, которые называют тяжёлыми металлами из-за их высокой атомной массы. Они токсичны для человеческого организма, но при этом некоторые из них до сих пор используются в традиционных ремёслах — особенно в странах Азии, где древние рецепты передаются из поколения в поколение без оглядки на современные стандарты безопасности.

Я посмотрел на раму картины — на её красивую позолоту, которая мягко поблёскивала в свете, проникающем через тонированные стёкла.

— Соединения кадмия, например, дают очень красивый золотистый оттенок. Ярко-жёлтый, тёплый, благородный. Художники веками использовали кадмиевые пигменты для своих картин. Проблема в том, что кадмий — сильнейший яд, который накапливается в организме и вызывает тяжелейшие поражения почек, печени, костей, сосудов.

Граф слушал меня, и я видел, как его лицо меняется — непонимание сменяется осознанием, осознание — ужасом.

— И что? — выдавил он. — Рама покрыта какой-то ядовитой краской, и что из этого? Моя жена не… она не…

— Ваша жена каждый день…

— … целовала её, — перебил меня граф, и его голос упал до шёпота. — Боже мой. Каждое утро и каждый вечер. Она целовала портрет Катеньки. Это был её ритуал, её… её способ чувствовать себя ближе к дочери.

Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидел такую смесь ужаса и отчаяния, что мне стало физически больно.

— Но как вы поняли⁈ Как чёрт возьми, вы могли это знать⁈

— Это единственное логичное объяснение всей картины болезни, — ответил я. — Я искал источник отравления, искал что-то, с чем ваша жена контактировала регулярно, изо дня в день, на протяжении длительного времени. Вода, еда, косметика — всё было чисто. Оставалось только одно — то, к чему она прикасалась каждый день, но что никто не додумался проверить.

Я помолчал, глядя в окно на мелькающие мимо дома — старинные особняки, церкви с золотыми куполами, парки с голыми деревьями. Владимир был красивым городом, древним и величественным, и мне подумалось, что в этих стенах за века произошло немало трагедий, но эта — трагедия любящей матери, которую медленно убивал подарок любимой дочери — была одной из самых жестоких.

— Постоянный, многолетний контакт с токсином в микроскопических дозах, — продолжил я. — Каждое утро и каждый вечер — поцелуй в раму. Несколько микрограммов яда, проникающего через слизистую оболочку губ. По отдельности — ничтожное количество, которое здоровый организм мог бы вывести без серьёзных последствий. Но день за днём, месяц за месяцем, год за годом эти микрограммы накапливались в тканях, откладывались в почках, в печени, в стенках сосудов.