Александр Лиманский – Лекарь Империи 10 (страница 51)

— Корнелий Фомич.

— Рад, что вы здесь, — он пожал мне руку. Хватка была крепкой, но я почувствовал, как едва заметно дрожат его пальцы. — Нам сейчас нужна любая помощь.

— Как Шаповалов? — спросил я без предисловий.

Мышкин поморщился, как от зубной боли.

— В одиночной камере предварительного заключения. Формально — на время проведения следствия. Фактически — уже осужден и ждет приговора.

— Он в порядке?

— Физически — да. Психологически… — Мышкин покачал головой. — Подавлен. Раздавлен. Но держится. Точнее, делает вид, что держится, — он сделал паузу. — Его жена в реанимации, сын только оправился от болезни. А он сидит в камере и не знает, что с его родными. Представляете, каково это?

Я представлял. Слишком хорошо представлял. Сидеть в бетонном мешке, зная, что твоя жена и сын едва выкарабкались. Это пытка. Изощренная, средневековая пытка.

— Какие шансы на оправдание? — спросила Кобрук.

Мышкин криво, безрадостно усмехнулся. В этой усмешке не было и капли веселья — только бесконечная горечь.

— Юридически? Почти никаких. Три официальные экспертизы. Три заключения от магистров с безупречной репутацией. Все, как один, указывают на Шаповалова. Следствие фактически закончено, дело готовится к передаче в суд.

— Эти магистры — карманные шавки Ерасова? — уточнил я.

— Естественно, — Мышкин развел руками. — Не знаю как у него это получилось. Но каждый второй хирург в этой области обязан ему либо местом, либо ученой степенью, либо и тем и другим.

— И кто-то из них посмел бы написать честное заключение?

— Посмел бы — его карьера закончилась бы на следующий же день, — Мышкин скривился. — Ерасов давно метил на место главы нового областного хирургического центра. А тут — идеальный шанс. Уничтожить сильного конкурента из провинции и заодно показать всем, что все эти ваши «новомодные методы» опасны и ведут к смерти пациентов.

— То есть это месть?

— Месть. Плюс амбиции. Плюс политика. Плюс… — он помедлил, — граф.

— Минеев?

— Он самый, — Мышкин оглянулся, словно проверяя, не подслушивает ли кто. Понизил голос. — Аня сказала, у вас есть что-то новенькое?

— Разумовский получил Мастера-Целителя, — сказала Кобрук. — Личным указом Императора.

Мышкин уставился на меня. В его уставших глазах мелькнуло что-то — удивление? уважение? Подозрение? Все сразу.

— Личным указом…

— Детали секретны, — быстро добавил я. — Но ранг — официальный. Я имею право потребовать проведения независимой экспертизы, как и любой другой Мастер, но я один из немногих кто может понять что там нам самом деле происходит. И, видимо, практически единственный, кому не страшен Ерасов.

— Это… — Мышкин медленно кивнул. — Это меняет дело. Немного. Но все равно — юридически нам крыть нечем. Три экспертизы против одной.

— Юридически — не чем, — согласился я. — Но медицински — есть.

Он вопросительно поднял бровь.

— В смысле?

— Почки и кишечник не отказывают от прокола в грудной клетке на третьи сутки, — отчеканил я. — Это физиологически невозможно. Анатомически невозможно. Причинно-следственно невозможно. Там что-то другое. И я собираюсь выяснить — что именно.

— Как?

— Мне нужно увидеть пациентку. Осмотреть ее. Изучить полную историю болезни. Проанализировать все анализы.

Мышкин нахмурился.

— Это… сложно. Она в отдельной палате реанимации. Граф приставил к ней свою частную охрану. Никого не пускают без его личного разрешения.

— Вы — инквизитор. Неужели не можете нас провести?

Он помолчал. Я видел, как в его голове идет борьба — риски против возможностей. Долг против правил. Дружба против карьеры.

— Могу попробовать, — сказал он наконец. — Это грубейшее нарушение протокола. Если узнают… — Он не закончил. Не нужно было. — Вы уверены, что найдете там что-то?

— Нет, — честно ответил я. — Не уверен. Но если там есть правда — я ее найду.

Мышкин переглянулся с Кобрук. Она чуть заметно, почти неуловимо, кивнула.

— Идемте, — сказал он. — И молитесь всем богам, чтобы нас не застукали.

Мы шли по коридорам Владимирской областной больницы, и я физически ощущал, как сгущается и тяжелеет атмосфера.

Это была большая больница. Полированные полы из плитки. Высокие потолки с лепниной. Широкие окна с цветными витражными вставками на поворотах. Современное оборудование — я то и дело замечал аппараты, которых в нашей муромской больнице не было и в помине.

Но персонал…

Персонал смотрел на нас волком.

Медсестры, спешившие по своим делам, отводили глаза при нашем приближении. Врачи, стоявшие группами у ординаторских, демонстративно замолкали и делали вид, что не замечают нас. Санитарка, мывшая пол, с недовольным ворчанием повернулась к нам спиной, преграждая дорогу шваброй.

Слово «Муром» здесь явно стало ругательством.

— Не обращайте внимания, — тихо сказал Мышкин, не сбавляя шага. — Ерасов постарался. Слухи уже разнеслись по всем отделениям. «Муромские коновалы», «экспериментаторы-убийцы»… Обычная, хорошо организованная травля.

— Эффективная, — заметил я.

— Очень. Он в этом деле мастер.

Они даже не знают нас. Не видели ни Кобрук, ни меня. Но уже ненавидят. Коллективная травля — страшное оружие. Оно не требует доказательств, только слухов, брошенных в благодатную почву страха и зависти. И Ерасов, похоже, владеет этим оружием в совершенстве.

Мы прошли несколько постов внутренней охраны. На каждом Мышкин молча доставал свое удостоверение инквизитора, и суровые лица охранников мгновенно бледнели, а спины выпрямлялись. Магия красных корочек работала безотказно.

— Граф Минеев, — говорил Мышкин на ходу, не оборачиваясь. — Про него нужно понимать главное. Это не просто очередной богатый самодур.

— А кто?

— Человек чести, — Мышкин произнес это слово так, словно ставил медицинский диагноз. — Старой. Замшелой. Почти средневековой.

— В чем разница? — спросила Кобрук.

— В мотивации, — Мышкин свернул в очередной безупречно чистый коридор. — Обычный богач злится, когда ему причиняют ущерб. Он хочет компенсации. Денег. Публичных извинений. Чего-то материального и измеримого.

— А граф?

— А граф не злится. Он мстит, — Мышкин остановился и повернулся к нам. — Для него это не эмоция. Это долг. Священная обязанность. Восстановить справедливость. Наказать виновного. Защитить поруганную честь своего рода.

— В его собственном понимании.

— Именно. Ему вбили в голову — а профессор Ерасов очень постарался, — что Шаповалов использовал его жену как подопытную крысу. Экспериментировал на ней. Ради науки, славы и собственного эго.

— Это же бред.

— Конечно, бред. Но граф в это свято верит. И теперь он считает своим священным долгом уничтожить «коновала». Стереть его в порошок. Отправить на каторгу — или хуже.

— Хуже? — переспросила Кобрук.

Мышкин посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом.

— Дуэль. Старые аристократические рода еще помнят этот обычай. Если суд, по его мнению, не даст достаточно сурового приговора… граф может вызвать Шаповалова лично.

— Но Игорь же не дворянин!

— Это можно обойти. Если очень сильно захотеть, — Мышкин снова двинулся вперед. — Поэтому я и говорю — это хуже обычной злости. С эмоциями можно работать. Они со временем выгорают. А извращенное чувство долга не выгорает никогда.