Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 6 (страница 36)

Ксюша сглотнула. Руки у неё тряслись, и она спрятала их под стойку.

— Потом звонил парень. Молодой. Орал в трубку, что мы мрази и живодёры, что он знает, чем мы тут занимаемся, и что он напишет заявление в полицию. Я пыталась объяснить, он бросил трубку. И ещё один, требовал вернуть ему какого-то покалеченного пета, которого мы якобы искалечили при осмотре. Я спросила кличку и номер карточки, он не смог назвать. Просто кричал.

Мобильный на стойке снова зажужжал. Ксюша испуганно посмотрела на него.

Я стоял у стойки и чувствовал, как внутри, что-то тяжело провернулось и встало на место.

Это были не случайные звонки недовольных клиентов. Одиннадцать звонков за пять минут, каждый с новой претензией, каждый от нового человека, и ни один не мог назвать кличку пета или номер карточки. Это была атака. Спланированная, организованная, с заранее разосланными инструкциями. Звоните по этому номеру, говорите это, давите на эмоции.

И за атакой стояла статья. Публикация, которая превратила мою клинику из районного Пет-пункта в мишень.

Стационарный телефон зазвонил снова. Я протянул руку и снял трубку.

— Пет-пункт, — сказал я.

— Это «Живодёрня»? — спросил развязный мужской голос. — Почём усыпляете?

Я медленно и аккуратно положил трубку.

— Ксюша, — сказал я. — Отключи стационарный. Мобильный переведи на беззвучный. На входящие не отвечаем, пока я не разберусь.

Ксюша выдернула провод стационарного из розетки. Тишина, наступившая в приёмной, была оглушительной.

— Михаил Алексеевич, — Денисов заговорил от смотрового стола. Голос у него был тихим, ровным, и эта ровность стоила ему усилий, потому что рука с пинцетом мелко тряслась. — Кажется, я знаю, в чём дело.

Я повернулся к нему. Денисов смотрел в свой смартфон, который держал второй рукой. Экран светился, по его лицу ползал голубоватый отсвет, делая бледность ещё заметнее.

— Что?

Денисов медленно поднял голову. Положил пинцет на стол, пальцы разжались с трудом и протянул мне смартфон.

На экране была открыта главная страница «Вестника Синдиката». Я знал этот сайт, главный отраслевой портал, который читали все: от владельцев домашних петов до руководителей синдикатовских лабораторий. Его материалы цитировали городские СМИ, его рейтинги влияли на репутацию клиник, и одна публикация на его первой полосе могла поднять ветеринарную практику на вершину или сбросить в яму.

Публикация висела на первой полосе. Заголовок занимал весь экран, красный, жирный, с восклицательным знаком на конце, набранный тем кричащим шрифтом, который в журналистике используют, когда нужно убить, а не информировать.

Под заголовком была фотография. Фасад моего Пет-пункта, крыльцо, табличка с часами приёма. Снято с другой стороны улицы, вечером, при свете фонаря, и ракурс был выбран так, что клиника выглядела тёмной, с отслаивающейся штукатуркой и грязным крыльцом, хотя я знал, что штукатурку подновили месяц назад, а крыльцо Саня мыл каждый понедельник.

Я прочитал заголовок вслух. Не знаю, зачем, может, чтобы слова стали реальными, а не остались буквами на экране.

— «Живодёрня на окраине: как „добрый доктор“ прикрывает незаконные опыты и контрабанду смертельных петов».

Глава 15

Денисов держал смартфон на вытянутой руке, будто экран мог обжечь, и я забрал его, чтобы дочитать. Текст шёл плотным столбцом с жирными подзаголовками. Автор писал, что под вывеской ветеринарной помощи на окраине скрывается подпольная лаборатория, где над редкими петами ставят запрещённые опыты, а в стационаре держат контрабандных зверей смертельных видов.

Дальше шли «антисанитария» и «связи с криминалом». Ни одного факта или хотя бы клички в статье не было, зато имелись три размытые фотографии фасада, снятые так, что мой Пет-пункт смотрелся как разделочный цех, и обрезанный, осветлённый портрет «доброго доктора» с моего же сайта, на котором я выглядел как человек под арестом.

Ксюша подошла и встала рядом, заглядывая в экран. Читала она быстро, шевеля губами, и я видел, как с каждой строчкой её лицо вытягивается. На словах про «пытки редких петов» она прижала ладонь ко рту.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша перешла на шёпот. — Как они могли такое написать? Мы же тут сутками сидим, зверей вытаскиваем. Вы леопардёнка с дороги… а они пишут, что мы их мучаем.

Шипучка на стойке высунулась из-за монитора, повела мордой в сторону Ксюши и тихо булькнула. Мимик считывал её настроение по дыханию и запаху и явно прикидывал, не пора ли плюнуть в обидчика. Обидчика в приёмной не было, и Шипучка осталась сидеть, недовольно подрагивая гребнем.

Денисов отлепился от смотрового стола, рывком стянул с шеи завязки халата и шагнул к двери.

— Всё, — сказал он. — Я к ним. К этим двум пи… пижонам. Я им эту статью в глотку запихаю, лично, по абзацу.

Я положил смартфон на стойку экраном вниз и поднял руку.

— Сядь, Кирилл, — велел я.

— Михаил Алексеевич…

— Сядь. — Я обошёл стойку и встал между ним и дверью, на пути. — Ты сейчас выйдешь, доедешь до их клиники, набьёшь морду Якубсу при свидетелях. И завтра в этой же газете выйдет вторая статья. «Сотрудник живодёрни напал на уважаемого предпринимателя». С фотографией твоего кулака и его разбитой губы. Ты не отомстишь. Ты подпишешь им приговор за нас.

Шестьдесят один год внутри двадцатиоднолетнего тела считал варианты ровно и холодно, пока Денисов рвался в драку, и расчёт выходил простой: кулаком репутацию не чинят.

— Они ударили по доверию, — я понизил голос. — Человек прочитал статью, испугался, отменил запись. Вот их оружие. И отвечать надо тем же калибром. Будем думать.

Денисов разжал кулаки. Медленно, палец за пальцем, будто отдирал их от невидимой рукояти. Сел на край смотрового стола и уставился в пол.

Я оглядел приёмную, Ксюшу у стойки и Денисова у стола, и понял, кого не хватает.

— Где Саня? — спросил я.

Ксюша достала из кармана мобильный, посмотрела на экран и убрала обратно.

— Не берёт. Я звонила пять раз. С обеда пропал и всё. — Она помолчала. — И Пухлежуй с утра сам не свой.

Я перевёл взгляд на порог. Пухлежуй лежал у самой двери, у щели, через которую тянуло холодом, и положил морду на старый Санин кроссовок, забытый тут ещё на той неделе.

Травоядная мохнатая туша, обычно жующая всё от плинтуса до моего ботинка, сейчас не жевала ничего. Смотрел на дверь и тяжело, по-стариковски вздыхал.

Хозяин ушёл и не вернулся. Зверь понимал это по-своему, без статей и «Вестника Синдиката», просто по запаху на кроссовке, который выветривался.

— Ладно, — сказал я. — Саня взрослый мальчик, найдётся. Работаем.

Работать оказалось не с чем.

Я объявил штатный режим, потому что паника заразна, а у меня в стационаре лежал дракон, которого нельзя было нервировать суетой за стеной. Денисов разложил инструменты для вечернего приёма, Ксюша протёрла стойку и поправила стопку бахил у входа. Мы открылись, и в клинику никто не пришёл.

За первые полчаса не зашёл никто. Я разбирал журнал учёта расходников и слушал, как тикают дешёвые часы с белой лапой на циферблате, которые я повесил над дверью в первую неделю и всё собирался заменить. Раньше их тиканье тонуло в гомоне очереди. Сейчас оно било по ушам, как метроном в пустом зале.

Колокольчик звякнул один раз за час. Вошёл мужичок в кепке, потоптался у порога, оглядел приёмную из-под козырька, задержал взгляд на двери стационара чуть дольше, чем стоило бы.

— Ошейник от блох есть? — спросил он, не поздоровавшись.

— Есть. — Ксюша достала с полки картонную упаковку. — Двести сорок рублей.

Он расплатился, не глядя на неё, ещё раз обвёл глазами вольеры у стены и закрытую дверь в глубине, будто искал разделочные столы и подвешенные туши, не нашёл, разочарованно хмыкнул и вышел.

Касса за смену пополнилась на двести сорок рублей при аренде и кредите. Это печалило.

Тишину нарушил Феликс. Он проснулся в стационаре, поворочался под покрывалом, сбросил его, зашуршав тканью, и затянул скрипучим простуженным басом, растягивая гласные с интонацией оратора на трибуне:

— Ви-и-ихри вражде-е-ебные ве-е-еют над на-а-ами…

Денисов поднял голову от инструментов и посмотрел в сторону двери с той растерянностью, с какой он встречал в этой клинике каждую вторую странность.

— Михаил Алексеевич, — сказал он. — У вас тут не клиника. У вас тут кунсткамера. Сова поёт революционные песни, в углу электрический леопард, в стационаре… — он осёкся, вспомнив утренний инструктаж, и перевёл: — .. всякое разное. Я второй день работаю и до сих пор не уверен, что не сплю.

— Привыкнешь.

— Знаете, что странно? — Он отложил пинцет. — Звери к вам тянутся. Я в «Здоровом Ядре» столько отработал, там собаки в очереди скулили от страха. А у вас саламандра пузыри пускает и в ус не дует. Петы людей чуют. Раз они к вам так идут, значит, вы хороший человек.

— Или у меня просто корм вкусный, — сказал я и закрыл журнал.

Феликс в стационаре дотянул куплет, выдержал паузу, как настоящий артист, и с чувством добавил: «Вставай, проклятьем заклеймённый!» — после чего счёл программу исчерпанной и замолчал. Денисов фыркнул. Ксюша за стойкой тихо засмеялась, впервые за вечер, и в приёмной стало чуть легче дышать.

Смена кончилась без единого пациента. Мы погасили свет в смотровой, Денисов снял халат, Ксюша пошла задёргивать жалюзи. И когда я уже снимал с крючка куртку, колокольчик над дверью забился частой дробью, и в клинику ввалился Саня, грязный, как после обвала на стройке, с разорванным рукавом куртки.