Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 6 (страница 14)
Она засмеялась, тихо, чтобы не мешать, и я почувствовал, как её пальцы под моими чуть сжались. Мы стояли у стойки администратора, пакет с рагу лежал между нами на столешнице, и пятнадцать минут казались одновременно вечностью и ничем.
Саня за нашими спинами внезапно увлёкся потолком. Он стоял, запрокинув голову, и с огромным интересом разглядывал плафон лампы. Ксюша уткнулась в регистрационный журнал и заполняла карточку с такой сосредоточенностью, словно от правильного написания клички пациента зависела судьба мировой ветеринарии.
Олеся скосила на них глаза и чуть улыбнулась.
— Твоя команда очень тактичная, — шепнула она.
— Они учатся, — шепнул я в ответ.
Олеся придвинулась ближе.
— Миш, — сказала она совсем тихо, так что я скорее прочитал по губам. — Я правда соскучилась. Записки на кухне, это мило, но мне их мало.
Я открыл рот, собираясь ответить что-то такое, от чего записки на кухне покажутся жалким суррогатом.
Из стационара ударил крик.
Высокий, срывающийся, с раскатистым «р» и металлическим дребезжанием, который мог издать только один обитатель моей клиники, тот, кого природа наградила голосовым аппаратом совы и словарным запасом марксиста.
— Ахтунг! — Феликс орал так, что стёкла в стеллаже зазвенели. — Внимание! Буржуазный инкубатор! Оно лезет! ЯЙЦО ВЫЛУПЛЯЕТСЯ!!!
Олеся вздрогнула и вцепилась мне в рукав халата. Ксюша вскочила из-за стойки, журнал грохнулся на пол. Саня выронил швабру, и черенок с деревянным стуком покатился по кафелю к стеллажу.
Я сунул стаканчик с кофе Сане в руку, развернулся и побежал к стационару.
Дверь стационара я рванул на себя, и оттуда ударило жаром.
Густым, плотным, как из открытой печи. Воздух обдал лицо и забился в лёгкие, я вдохнул и закашлялся, потому что температура в помещении подскочила градусов на пятнадцать и дыхание перехватило от резкого перепада. Пот мгновенно выступил на лбу и потёк по вискам.
Термовольер стоял у дальней стены.
Обычно он горел ровным багряным огнём, спокойным. Сейчас он пульсировал. Багровые вспышки шли одна за другой, быстрые и тяжёлые, будто внутри колотилось огромное сердце, и с каждым ударом свет разгорался ярче, заливая стены стационара красными волнами. Тени от вольеров прыгали по потолку.
Я шагнул ближе, заглянул внутрь и увидел трещину на яйце.
Вэллор идет!
Глава 7
Тонкая, чёткая линия шла наискосок через верхнюю треть скорлупы, от макушки к экватору. Из щели пробивался свет. Яркий, с золотистым оттенком, от которого у меня заломило глаза, и я прищурился. Свет Ядра. Чистый, концентрированный, такой плотный, что я почувствовал его кожей лица.
Тихий влажный треск прошёл по скорлупе, и трещина удлинилась на сантиметр. Из нового разлома выдавился крохотный пузырёк эфирной жидкости и скатился по багряной поверхности, оставляя за собой дымящийся след.
Феликс сидел на жёрдочке у противоположной стены, нахохлившись и раздувшись вдвое обычного. Рептильные зрачки были сужены в щёлки от яркого света. Он переступал с лапы на лапу и бормотал: «Революция свершается… великий момент…» — голос у него подрагивал, и перья на загривке стояли дыбом.
За моей спиной в дверь влетели остальные.
— Мих! — Саня вытаращился на пульсирующий вольер и попятился, споткнувшись о порог. — Оно сейчас взорвётся⁈ Горай говорил мне, что драконы при рождении пол-леса сжигают! Я читал, что у них температура при вылуплении до тысячи градусов!
— Ты ничего не читал, Шестаков, ты это в сериале видел. А там всё врут, — Ксюша стояла рядом с ним и прижимала ладони к груди, и по её лицу я видел, что она тоже напугана, но привычка держать себя в руках уже включилась.
Олеся встала у дверного проёма и молча смотрела на вольер. Свет от трещины падал ей на лицо, и в её глазах плясали золотые блики.
Пуховик забился в угол своего вольера, прижал уши и тихо скулил. По эмпатии от него тянулось испуганное:
Искорка в водяном вольере, наоборот, подплыла к стеклу и булькала с явным любопытством: ей, огненной саламандре, жара была привычнее прохлады.
Я выдохнул. Мозг переключился в тот режим, в котором работал последние несколько лет, хаос снаружи, порядок внутри. Паника, это роскошь для тех, у кого нет пациента на столе.
Драконье яйцо вылуплялось. Прямо сейчас, в моём маленьком стационаре, за тонкими стенами Пет-пункта на окраине Питера. Артура нет, он на Васильевском, ковыряет подпольную арену. Телефон у него выключен, я сам велел ему не светить номер. Вэллор вылуплялся в отсутствие хозяина, и принимать роды предстояло мне.
В теории я знал процедуру. В моей прошлой жизни я читал о драконьих вылуплениях из яйца в справочниках, видел записи, слышал от коллег. Практики у меня не было, потому что драконьи яйца рождались раз в десятилетие и попадали исключительно в руки фамтехов высшей категории в Синдикатах, в стерильные лаборатории с командой из специалистов. Районный ветеринар с тремя помощниками и совой-коммунистом в эту картину вписывался примерно так же, как кухонный нож в нейрохирургию.
Зато я знал главное. Драконий детёныш при пробитии скорлупы выбрасывает эфирную волну. Мощность зависит от уровня Ядра, а у Вэллора в прошлой жизни Ядро при рождении стояло на шестом уровне, что для новорождённого дракона было запредельно. Волна ударит по стационару, и если я не подготовлюсь, она вышибет электронику, спалит проводку и поджарит всех мелких обитателей вольеров в радиусе пяти метров.
— Так, — сказал я. — Работаем. Саня!
Друг дёрнулся, оторвал взгляд от вольера и уставился на меня.
— Беги в приёмную. Входную дверь на замок. Повесь табличку «Учёт», она на крючке у вешалки. Никого не впускать, даже если на пороге окажется мэр города или Панкратыч с пирожками. Потом вернись сюда, — велел я.
Саня кивнул и рванул в приёмную. Я услышал лязг замка и стук таблички о стекло.
— Ксюша! Стерильные пелёнки достать из шкафа, четыре штуки. Эфирный гель, тюбик в верхнем ящике справа. Щипцы для скорлупы из хирургического лотка. И огнетушитель от двери притащи сюда, поставь рядом с вольером, — отдал распоряжение.
Ксюша уже бежала к шкафу. Руки у неё тряслись, но двигалась она по выученному маршруту, каждый шкаф, ящик, каждый лоток, она уже могла найти с закрытыми глазами.
— Олеся, — я повернулся к ней. Она стояла в дверном проёме и смотрела на меня, ожидая команды, и я поймал себя на мысли, что эта женщина научилась слушать приказы повара так, что любой военный бы позавидовал. — Стой у двери. Когда скорлупа лопнет, по стационару пойдёт эфирная статика. Вольтового леопардёнка она раскачает, он начнёт искрить, и если разряд долбанёт по вольеру с яйцом, будет плохо. Ты стой рядом с ним, как глушитель. Твоя аура его гасит. Просто стой рядом с его вольером и не уходи.
Олеся кивнула, шагнула к вольеру леопардёнка и положила ладонь на решётку. Внутри зашевелился пепельный комок, поднял мордочку, и по шерсти пробежали слабые искорки, угасая под её пальцами.
Саня вернулся из приёмной, тяжело дыша.
— Закрыл! Табличку повесил! Мих, а чего мне дальше-то делать? — спросил он.
— Стоять здесь. Если я скажу «воду», подашь из ведра у раковины. Если скажу «тряпку», мокрую тряпку из-под крана. Если скажу «беги», бежишь к выходу и уводишь всех. Понял?
— А если не скажешь «беги»?
— Тогда стоишь и молчишь.
Саня сглотнул и кивнул.
Я подкатил эфирограф к стенке, за которой находился стационар. Чтобы сигнал выносных беспроводных датчиков достал до инкубатора через стену, пришлось натянуть кабель питания до предела. Колёсики заскрипели по полу. Аппарат был тяжёлый, и каждый сантиметр давался с усилием, бок при этом ныл так, что я стиснул зубы.
Снял с держателя выносные датчики, снял с крепления планшет и побежал обратно в стационар, на ходу настраивая эфирограф на дистанционное управление. Промелькнула мысль, что заряда надолго не хватит.
Прилепил один диск датчика к левой стенке инкубатора, второй к правой. Для полноценного глубокого сканирования они годились плохо, я это знал ещё при покупке, но сейчас мне нужен был пульсометр. Частоту Ядра и динамику пробития скорлупы они потянут.
Экран мигнул и ожил. Зелёные линии побежали по чёрному фону, выстраивая кривую пульса.
Двести сорок ударов в минуту.
Я смотрел на цифры и ловил себя на странном раздвоении. Профессиональная часть мозга считала: двести сорок, норма для пробития. Ядро набирает обороты, готовит первый выброс, через который детёныш разрушит скорлупу изнутри. Амплитуда растёт, значит, до пробития минут десять, может пятнадцать. Температура оболочки яйца — семьдесят два градуса и поднимается. Критический порог для драконьих — около ста двадцати, дальше начнётся плавление скорлупы.
А другая часть, та, которая помнила, как этот дракон умирал в далёком будущем, как его Ядро гасло под моими руками, и как вспышка отбросила меня на сорок лет назад, эта часть смотрела на пульсирующую кривую и чувствовала, как у меня перехватывает дыхание.
Вэллор. Ещё крохотный, ещё даже не вылупившийся. Сердце размером с грецкий орех колотилось за тонкой трескающейся стенкой, и каждый удар отзывался на экране зелёной вспышкой.
Я натянул перчатки. Диэлектрические, термостойкие, те самые, в которых я работал с леопардёнком. Латекс доходил до локтей. Пальцы внутри вспотели мгновенно. Помимо электричества они могли уберечь и от перегрева.