Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 14 (страница 3)

— Давид Маркович, вы стоите на моём свету.

Гольдман отошёл от окна. Он оказался у плиты и поинтересовался, не рано ли я ставлю сковороду. Следом он предложил добавить в маринад тимьян, потому что Валерия всегда добавляет. На турнире он обещал мешать всем под руку, и это обещание, единственное из сегодняшнего расписания, выполнялось с точностью до минуты.

Мясо пошло на огонь, когда сковорода побелела по дну. Я отжал куски от лука, выложил, и зашипело так, что Гольдман на шаг отступил. Секунды я считал про себя. Сенклер стоял у моего плеча и смотрел на сковороду, а на втором перевороте я заметил, что губы у него шевелятся, он считал вместе со мной и, кажется, совпадал.

Ели в малой столовой, втроём за столом на двенадцать персон. Прислуга поставила блюдо посередине и вышла.

Сенклер отрезал первый кусок, осмотрел срез и положил в рот. Жевать почти не пришлось, мясо само расходилось на языке. Он закрыл глаза. Потом суровый сдержанный человек издал звук, какой я обычно слышу от крупных кошачьих, когда им чешут под челюстью.

— Лук, — сказал он, открыв глаза. — Господи боже мой. Лук и пятнадцать минут, после семи-то способов.

— Я вам говорил, — вставил Гольдман.

— Давид Маркович, помолчите, я ем.

Он взял второй кусок и третий, и после каждого повторял, что не может поверить. Верил он при этом вполне, судя по скорости. Вадим принёс шампанское, разлил на троих, и Гольдман поднялся с бокалом. Бокал он держал уверенно, тост был первым пунктом за день, который шёл по его расписанию.

— За отличного Речного Мохнача, — провозгласил он. — И за то, чтобы хорошие рецепты доставались хорошим людям.

Выпили. Шампанское было сухое и очень холодное, организм принял его с одобрением, а голова напомнила ему, что после бокала люди говорят лишнее. Я считал до пяти, как было велено, и ел. Минут десять за столом было слышно только приборы. Сенклер ел молча и сосредоточенно. Гольдман поглядывал на него поверх бокала и чего-то ждал, я понял чего, когда гость отложил вилку и откинулся на спинку стула, сытый и впервые за день подобревший лицом.

— Скажите, Ричард, — произнёс Гольдман самым лёгким своим тоном, подливая ему шампанского, — а как там ваши Броды поживают?

Добродушие разом сошло с его лица, вместе с блеском в глазах, и через стол на Гольдмана смотрел тот самый человек из кабинета. Руку с бокалом Сенклер опустил на скатерть очень аккуратно.

— Откуда вы знаете? — спросил он.

Слово «Броды» я слышал впервые. Я перебрал всё, что могло так называться, от фирмы до породы, ни на чём не остановился и посмотрел на Гольдмана.

— Я многое знаю, — ответил он Сенклеру. — Также знаю, что Михаил может помочь с вашей проблемой.

Глава 2

Мохнач встал у меня поперёк горла. Кусок был мягкий, и всё равно он пошёл не туда. Я закашлялся в салфетку и свободной рукой нашарил стакан с водой.

Вода помогла со второго глотка. Когда глаза перестали слезиться, я обнаружил, что оба смотрят на меня. Гольдман смотрел с участием, Сенклер с тем же лицом, с каким час назад изучал срез на бедре тушки.

— Что с вами? — спросил Сенклер.

— Да всё нормально, — я откашлялся ещё раз, для верности. — Просто удивительно. Сижу, ем, никого не трогаю, и тут выясняется, что я могу помочь с проблемой. Хотелось бы заодно узнать, с какой именно, но это, я так понимаю, уже детали.

— Аккуратнее надо есть, голубчик, — сказал Гольдман и подвинул ко мне графин. — Тщательно жевать и медленно глотать. Вы же сами это всем говорите, я уверен.

Я посмотрел на него. Лицо у Давида Марковича было заботливое, под этой заботой я разглядел удовольствие. Реакцию он получил ровно ту, на какую рассчитывал. Поперхнувшийся специалист, видимо, входил в расписание отдельным пунктом.

— Говорю, — согласился я. — А ещё говорю, что о неожиданностях надо предупреждать. В нашем деле они вообще не поощряются, за них потом объяснительные пишут.

— Если предупреждать, неожиданности перестанут ими быть, — невозмутимо ответил Гольдман и отрезал себе ещё мяса. — А я их люблю. Без них, Михаил Алексеевич, за столом скучно, вы не находите?

— Я нахожу, что мне сегодня велели считать до пяти, — сказал я. — Я считаю. Раза четыре уже сбился, и всякий раз по вашей милости.

Сенклер перевёл взгляд с него на меня и обратно, потом цыкнул зубом.

— Ну вы и фрукты, — сказал он.

Злости в голосе не было. Напротив меня по-прежнему сидел хозяин кабинета с опущенными жалюзи, только теперь он разглядывал нас обоих внимательно и без спешки.

— Но ведь я вас заинтриговал, Ричард? — Гольдман загадочно улыбнулся. — Верно?

Сенклер молча кивнул. Больше он ничего не сказал, придвинул тарелку и вернулся к мясу. Гольдман тоже ел, с аппетитом и явно довольный собой. Разговор на этом прервался, и я получил несколько минут, чтобы подумать.

Думалось под мохнача хорошо. Гольдман втягивал меня в очередной блудняк, в этом сомнений не было. Схема знакомая: меня привозят и ставят справа от хозяина, а зачем я нужен, сообщают, когда отказываться уже неудобно. Нормальный человек на моём месте обиделся бы.

Мне, к несчастью, самому стало жутко интересно. Сенклер дважды при мне двигал через стол бумаги на сумму с шестью нулями, и лицо у него при этом оставалось скучное. От одного слова «Броды» это лицо поменялось целиком, пока он опускал бокал на скатерть. Что бы там ни случилось, оно его пугало, а я до сегодняшнего дня не был уверен, что его вообще можно чем-то напугать.

К тому же Гольдман просто так ничего не делает. Он отменил поездку на три недели и два часа репетировал со мной проход от крыльца до кухни. Я считал, что всё это затеяно ради Сенклера. Теперь появилось сомнение. Не улетел он, может быть, из-за Сенклера, а может быть, из-за этих самых Бродов. Во втором случае мохнач сегодня служил поводом посадить нас троих за один стол.

Между делом я доел то, что лежало на тарелке, и отметил, что остывший мохнач ничуть не хуже горячего. На турнире я этого проверить не успел, там блюдо сразу унесли судьям.

Да, я фамтех. Я умею лечить зверей, остальное у меня выходит хуже: готовлю я по праздникам, а в деньгах понимаю ровно настолько, чтобы вовремя их отдавать. Значит, помочь Сенклеру я могу только с фамильяром или с петом. При его доходах пет у него вряд ли из зоомагазина у метро. Скорее всего, зверь редкий, возможно, штучный, с ним что-то не так, и возить его по клиникам хозяин по какой-то причине не хочет. Версия выходила стройная, и она мне даже нравилась, потому что редких зверей я люблю.

Оставалось спросить. Гольдман просил первым ничего не предлагать и считать до пяти. До пяти я сосчитал, и на счёте «пять» выяснилось, что желание никуда не делось.

Стоп, Покровский, тебя просили молчать и жевать. Уговора с самим собой хватило ещё секунды на три.

— Я, конечно, потом пожалею, но всё-таки, — сказал я. — Что за проблема в Бродах, которую я могу решить?

Гольдман перестал жевать. Сенклер как раз разделывался с последним куском и торопиться ради меня не стал. Он доел и вытер губы салфеткой. Отбросив её в сторону, он тяжело вздохнул и посмотрел на меня.

После ухода Смолиной Денисов вёл две записи разом, свою и её. К трём часам он отставал от графика на сорок минут и пообедал половиной Любиного пирожка, стоя у стойки.

Железистый ёж появился вне всякой записи. Мужчина в расстёгнутой куртке внёс его на вытянутых руках, в банном полотенце. С одной стороны из него торчала морда в рыжеватых иглах, с другой чугунная сковорода.

— Здравствуйте, у нас ёж прилип, — сообщил мужчина. — То есть сейчас он к сковороде прилип, а утром был к батарее. От батареи мы его втроём отрывали, с тестем и с соседом. А сковороду жена трогать запретила. Везите, говорит, так, пока вы мне её не испортили.

— Ох ты ж, — Люба привстала, чтобы заглянуть в полотенце. — А на сковороду он зачем полез?

— Он на ней спит. Она шершавая, ему нравится.

Комендант на жерди медленно повернул голову на звук, как положено обычной сове. За утро он видел шпица, не выносящего слова «нельзя», и двух одинаковых такс. Ежа с посудой на спине он наблюдал впервые и начал складывать в уме первую фразу.

Денисов вышел из смотровой на голоса, посмотрел на сковороду и потёр переносицу.

— Заносите, — сказал он. — Ксюша, Саня, вы мне оба нужны. Как его зовут?

— Гвоздик, — ответил хозяин. — Это дочка назвала, он маленький был вот такой.

Дверь в смотровую осталась открытой, Феликсу была видна половина стола. Хозяин опустил полотенце на столешницу и развернул. Ёж оказался размером с хорошую дыню, иглы у него отливали тёмной рыжиной. Он потоптался, понюхал стол и лёг. Под брюхом у него коротко щёлкнуло.

— Вот, — с горечью сказал хозяин. — Вот так он и к батарее.

Денисов взял ежа под бока, там, где иглы переходили в шерсть, и потянул вверх. Ёж не пошёл. Стол под ним был стальной, на четырёх ножках, Денисов приподнял ежа вместе с краем стола.

— Кирилл, дай я, — Саня уже закатывал рукава. — Тут рывком надо. Я в том году холодильник с пятого этажа один спускал, там та же тема, главное поймать момент.

— Рывком не надо, это пациент, — сказал Денисов. — Попробуй плавно. И под живот бери, не за иглы.

Саня взял под живот и плавно потянул. Гвоздик зафыркал и надулся, иглы встали дыбом. Из кармана Саниного худи сама собой выехала связка ключей, пролетела по воздуху сантиметров двадцать и со звоном села ежу на загривок, рядом со сковородой.