Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 13 (страница 9)

Вторая рация в руках у Сани зашипела и выдала мой голос с задержкой в полсекунды и с металлическим призвуком.

— Работает, — сказал Саня.

— Дай сюда, — сказал Феликс.

Сам он надеть на себя ошейник не мог, поэтому эту честь взял на себя Саня.

— Приемлемо, — сказал он.

Дальше мы стали проверять каналы — обычная проверка, и на третьем случилось то, чего никто не ждал.

Рация зашипела громче.

Шипение стало ритмичным, сквозь него пробилось что-то похожее на музыку, и наконец из динамика на весь холл раздался хриплый мужской голос.

— Михалыч! Михалыч, приём! Я на разгрузке!

В холле все замерли.

— Михалыч, ты меня слышишь? — сказал голос. — Я говорю, я на разгрузке, тут очередь на два часа. Михалыч?

Паскаль слетел с грелки на пол.

— Требую зафиксировать присутствие постороннего голоса в расположении! — заявил он.

— Это со склада, — сказал Саня. — Который за гаражами. У них грузчики на таких же сидят, диапазон общий, тут все на нём.

— Мне всё равно, кто это, — сказал Паскаль. — В расположении звучит голос неустановленного лица. Это должно быть занесено.

— Занесено, — сказал Денисов, не поднимая головы. — «Посторонний радиообмен на третьем канале. Источник установлен, гражданская связь».

— Михалыч, ну ты где? — сказал голос и пропал.

Я переключил колёсико на седьмой.

— Проверка, — сказал я.

Чисто.

— Работаем на седьмом, — сказал я. — Феликс, рация у тебя будет с собой, и правила такие, докладываешь коротко, только если видишь то, чего не вижу я.

— А что я могу увидеть из-за двери? — спросил комендант.

— Ты слышишь через стену лучше нас всех, — сказал я. — Если в холле что-то пойдёт не так, ты услышишь это первым.

Феликс подумал и остался доволен.

— И последнее, — сказал я. — В пятницу генеральная репетиция. Все по местам, с девяти утра, как в субботу. Пуховик в холле, Феликс за дверью с рацией, Нюша в роли, Паскаль тоже, Саня встречает у крыльца.

— А я? — спросила Нюша.

— А ты обычная свинка, — сказал я. — И проверять я буду именно тебя.

— Я готова, — гордо заявила она.

— Ты не готова, — сказал я. — Ты сегодня десять минут дрожала в проходе, слушая про сито.

Мимо, застёгивая халат на ходу, прошла Смолина.

— Михаил Алексеевич, — сказала она. — Послушайте Ядро во второй смотровой. У меня по прибору чисто, а зверь третий день вялый, мне это не нравится.

— Иду, — сказал я.

Я ушел, послушал пальцами, нашёл сбой ритма на выдохе и вернулся к стойке, где Феликс с Саней уже вовсю тестировали ошейник, словно прошлого раза им было мало.

В половине третьего я пошёл в изолятор.

Дальше случилось то, чего за все дни не было ни разу, Мшистый услышал мои шаги в коридоре.

Услышал он их за дверью, и, когда я открыл, он уже стоял перед ней. Стоял он в полуметре, не отступая и смотрел на дверь так, как смотрит на неё зверь, который ждёт человека.

— Здравствуй, — сказал я.

Он развернулся и пошёл сам к лежанке, как будто показывая дорогу.

Шестой участок я взял на спине, между лопатками, работали мы без единой заминки. Ксюша принесла миску, поставила её у лежанки, он подошёл и стал есть при нас, не поднимая головы.

Он всё доел.

Потом остался стоять у миски, не уходя в угол, и это было третье изменение за день.

— Ксюша, — сказал я. — Записывай, я продиктую разбор.

Она села и открыла блокнот.

— Сравниваем троих, — сказал я. — Войлочный сурок за парком, барсук с Гражданки и вот этот. У всех троих одно общее, провал в памяти на весь эпизод, белый шум испуга без адреса, изменение поведения после возвращения.

— Записала, — сказала она.

— Дальше различие. У сурка и у барсука хозяин не вызывает никакой реакции. Он у зверя просто не проходит по этой линии. У Мшистого образ хозяина вызывает такой ужас, что зверь сворачивается в точку и готовится умирать.

— Почему? — спросила Ксюша.

— Вот это и есть вопрос, — сказал я. — И у меня есть одно объяснение, которое сходится со всеми фактами.

Она подняла голову.

— Сурка и барсука отпустили, — сказал я. — Их взяли, продержали и вернули. Барсук вернулся домой сам, сытый, чистый и в весе, а сурок вообще развернулся на полдороге и пришёл обратно той же ночью. Их никто не удерживал.

— А Мшистый? — спросила она.

— А Мшистого не отпускали, — сказал я. — Он ушёл сам, единственный из троих, кого мы нашли на улице, в кустах, истощённого, с рубцом от фиксатора

И с побегом в кошмарах. Но на этот раз я был более предосторожен и этого говорить не стал.

Ксюша перестала писать.

— То есть он точно сбежал, — сказала она.

— Да. И то, от чего он бежал, стоит у него в голове отдельно от того, что было в ту ночь. Это две разные истории, и мы их всё время складывали в одну.

— А хозяин? — спросила она.

— А хозяин относится ко второй, — сказал я. — И к первой, возможно, не имеет вообще отношения.

Проверять я его сегодня не стал.

Зверь ел при нас, встречал меня у двери и набирал вес третий день подряд, гонять его через ужас ради того, что я уже знаю дважды, я не собирался. Если мне понадобится третье подтверждение, я получу его тогда, когда без него будет нельзя.

В кладовку я зашёл в четвёртом часу.

Саня работал там уже второй час.

Он лежал на боку, вытянув правую руку в дальний угол, и заполнял полость раствором, подавая его понемногу и прижимая шпателем.

— Как идёт? — спросил я.

— Плохо идёт, — сказал Саня, не поворачиваясь. — Тут глубина сантиметров двадцать, а рука проходит только по локоть. Я в два приёма делаю, первый слой уже схватился.