Александр Лиманский – [де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (страница 9)

Я поднял левую руку. И выставил своё условие:

— Но я пойду с вами. До «Пятёрки». Лично. И там, на месте, передам Ядро своему сыну. Из рук в руки. Вместе вытащим его оттуда.

Старший серых качнул головой. Медленно, размеренно, с механической точностью маятника в часах, которые отсчитывают время до чего-то неприятного.

— Исключено. Мы не занимаемся эвакуацией и не берём пассажиров. Тем более таких приметных, — ответил он.

Затем сделал паузу. Ствол его винтовки качнулся, лениво, почти небрежно, как качается указательный палец учителя, делающего замечание тупому ученику.

— Отдай Ядро. По-хорошему, — закончил он.

Из-за перевёрнутого стола прозвучал голос Фида, злой, звенящий от напряжения:

— Ни хрена себе у твоего сынка дружки! Бросают его там подыхать и ещё батю доят!

Старший серых повернул голову к Фиду. Забрало блеснуло в свете стробоскопа, и из динамика шлема вышел ответ, холодный, ровный, лишённый эмоций, как строка в бухгалтерской ведомости.

— Мы не его друзья. Мы частная военная компания. У нас с объектом «Александр Корсак» коммерческая сделка. Он сообщил нам координаты Ядра, мы забираем Ядро и переводим оплату на его счёт. Наша работа заканчивается здесь. Эвакуация в контракт не входит, — сухо объяснил старший.

Объект «Александр Корсак». Мой сын. Строчка в контракте. Источник информации. Координаты за кредиты. Коммерческая сделка, в которой одна сторона получает артефакт стоимостью в годовой бюджет планеты, а другая получает цифры на счету, которые нельзя потратить, потому что магазинов на заблокированной базе, осаждённой мутантами, как-то не предусмотрено.

Сашка продал им информацию за обещание. За надежду. За цифры, которые ничего не стоят, пока он заперт за стеной из когтей и кислоты.

Мой сын. Умный, упрямый мальчишка, который думает, что можно договориться с волками, если предложить им достаточно мяса. Не понимая, что волки возьмут мясо и всё равно тебя сожрут.

Плохо растил. Знаю. Но сейчас не время для педагогики.

Я медленно поднял ШАК-12. Приклад упёрся в плечо, щека легла на гребень ствольной коробки, и мушка нашла центр забрала старшего серых, то место, где за тонированным стеклом пряталось лицо, которого я не видел и которое, возможно, не стоило видеть.

Правая рука обхватила цевьё, пальцы впились в насечку, и чиненый чип отозвался короткой злой болью в запястье, которую я проглотил и забыл.

— Контракт отменяется. Ядро едет со мной, — констатировал я.

Старший серых помолчал. Одну секунду.

— Значит, заберём силой, — сказал он. Голос по-прежнему ровный. Ни злости, ни сожаления. Констатация факта. Строчка в протоколе. — Огонь!

И мир вспыхнул.

Глава 5

Ноль целых одна десятая секунды. Столько проходит между словом «огонь» и первым выстрелом у хорошо тренированной группы. Я знал это, потому что тридцать лет назад, на полигоне в Алабино, инструктор по огневой объяснял нам, зелёным курсантам-сапёрам, что именно этот зазор отделяет живых от мёртвых.

Время, за которое пуля пролетает сто тридцать метров. Время, за которое нервный импульс добирается от мозга до указательного пальца. Время, за которое нужно принять решение, если ты хочешь увидеть следующую секунду.

Мозг сапёра сработал раньше рефлексов.

Прыгать назад было бессмысленно. За спиной стена, а пять стволов с лазерными целеуказателями уже нащупали мою грудь, и красные точки сошлись в созвездие, от которого по позвоночнику продрало холодом.

Вбок тоже некуда: бетонная колонна справа, перевёрнутый стол слева, а между ними полтора метра открытого пространства, в котором полтонны «Трактора» представляли собой мишень размером с платяной шкаф.

Я сбросил вес тела вперёд.

Падение. Контролируемое, злое, всей массой на правое колено, то самое, которое люфтило и скрипело с первого утра на этой проклятой планете. Втулка хрустнула, сервопривод взвыл, и боль выстрелила вверх по бедру, но я её проглотил, потому что боль была проблемой через секунду, а пули были проблемой прямо сейчас.

Падая, я вскинул ШАК.

Приклад врезался в плечо, палец вдавил спуск до упора, и крупнокалиберный карабин загрохотал, выплёвывая 12,7-миллиметровые пули с частотой, от которой воздух загустел.

Я стрелял не в людей.

Пять бойцов в элитных экзоскелетах класса «Дельта» с биометрической защитой и бронепластинами из местных удивительных металлов, рассчитанными на попадание из крупнокалиберного пулемёта, были не той целью, в которую стоило вкладывать боеприпасы. Сапёр не бьёт по стенам. Сапёр бьёт по фундаменту.

Очередь из ШАКа ударила в несущую бетонную колонну посреди холла.

Двенадцать пуль калибра 12,7 вошли в бетон на уровне пояса, и колонна ответила так, как отвечают все несущие конструкции, когда в них попадает сотня граммов закалённой стали на скорости восемьсот метров в секунду.

Она взорвалась.

Бетонная крошка хлестнула по холлу раскалённой шрапнелью. Куски штукатурки полетели во все стороны, рикошетя от стен и потолка. Арматурный каркас обнажился, как рёбра скелета, и скрежет рвущегося металла прорезался сквозь грохот выстрелов. Густая цементная пыль выплеснулась из раны в колонне и заполнила узкий холл за полсекунды, серая, плотная, непроглядная. Лучше любой дымовой завесы.

Мир исчез.

Лазерные лучи рассеялись в пылевом облаке, превратившись из хирургически точных красных игл в размазанное розовое свечение, бесполезное, как фонарик в тумане.

Пули серых прошли там, где секунду назад была моя грудь, и вошли в стену за моей спиной с глухими шлепками, выбивая фонтанчики крошки.

Слишком высоко. Потому что я уже стоял на колене, на метр ниже, чем они целились, и пылевая завеса накрыла всё, что двигалось, одинаковым серым саваном.

Грохот. Крики. Звон гильз по бетону. Стробоскопы красной тревоги мигали в пыли, превращая её в багровый кисель, в котором силуэты расплывались, теряли форму, становились призраками.

И призраки начали стрелять друг в друга.

Кира лежала за обломками бетона, которые минуту назад были частью стены, а теперь стали её укрытием. Пыль ела глаза, забивалась в фильтры, но оптика снайперской винтовки работала в тепловизионном режиме, и сквозь серую муть Кира видела то, чего не видели серые: искажённый тепловой контур тела в экзоскелете, яркий, оранжево-жёлтый на фоне холодных стен. Фланговый. Правый край их построения. Тот, кто сейчас разворачивал ствол в сторону Фида.

Перекрестие легло на шлем. Чуть выше затылочного сочленения, туда, где экзоскелет заканчивался и начиналась тонкая полоска углеволоконного уплотнителя между шлемом и воротником.

Один бронебойный патрон. Один шанс.

Палец вдавил спуск.

Бронебойная пуля прошила шлем серого насквозь, войдя чуть левее затылка и выйдя через забрало вместе с куском лицевого щитка, и фланговый завалился на спину с тем тяжёлым, окончательным звуком, с каким падают вещи, которые больше никогда не поднимутся.

Где-то в пыли взревел здоровяк-америкос.

Двести двадцать фунтов техасского мяса и костей обрушились на второго серого с помповым дробовиком наперевес. Ствол ткнулся в грудную пластину экзоскелета, и палец вдавил спуск с расстояния, на котором промахнуться мог разве что слепой.

Картечь не пробила. Элитная броня выдержала. Но законы физики никто не отменял, и кинетический удар двенадцати картечин, вбитых в грудь с метровой дистанции, отбросил серого в стену. Металлический лязг экзоскелета о бетон прокатился по холлу, и наёмник сполз на пол, хрипя: рёбра под бронёй треснули с влажным хрустом, который я расслышал даже сквозь пальбу.

Азиат двигался иначе.

Там, где здоровяк был кувалдой, этот мелкий был скальпелем. Его силуэт мелькнул в пыли совершенно бесшумно, как рыба в мутной воде. Перевёрнутый стол дежурного послужил ему трамплином. Два шага по стене, невозможных, нарушающих законы гравитации, но выполненных с такой небрежной лёгкостью, будто он так здоровался по утрам.

Третий серый не услышал его. Не увидел. А наверняка просто почувствовал, как что-то холодное ткнулось в незащищённый участок между наплечником и корпусом экзоскелета, туда, где броня расходилась, открывая сочленение.

Пистолет-пулемёт прострекотал короткими злыми очередями. Три патрона под мышку, ещё три под срез шлема, в ту же тонкую полоску уплотнителя, которую нашла Кира на другом бойце. Серый рухнул лицом в пол, и экзоскелет загудел, теряя питание, как робот, у которого вынули батарейку.

А потом случилось то, чего не мог предвидеть никто.

Васька Кот сидел в углу, забившись за опрокинутый шкаф для документов, и трясся. Руки ходили ходуном, зубы стучали, глаза были зажмурены так крепко, что морщины расползлись по всему лицу. Контрабандист, а не боец.

Четвёртый серый шагнул сквозь пыль. Ствол его винтовки нащупал спину Фида, который стрелял в другую сторону, не видя, что смерть подкралась с тыла. Лазерный луч лёг между лопаток разведчика красной точкой, и палец серого потянул спусковой крючок.

Кот открыл глаза. Увидел ствол, направленный на Фида. Увидел красную точку на спине человека, который десять минут назад вытащил его из камеры, где капитан-особист собирался пустить ему пулю в затылок.

Васька Кот сделал единственное, что мог. Зажмурился снова, выставил вперёд тяжёлый револьвер обеими трясущимися руками и нажал на спуск.

Шестизарядный монстр с длинным стволом рявкнул в замкнутом пространстве так, что у Кота лопнула барабанная перепонка. Запястье хрустнуло, выломанное отдачей, и Кот заорал, тонко, визгливо, по-бабьи, роняя револьвер на бетон, где тот звякнул и откатился под шкаф.